_Артур Конан Дойль. Белый отряд_ 18 страница

- А что бы ты сделал, Джон?

- Да мало ли что можно было бы сделать, - задумчиво проговорил лесник. - Мне кажется, я начал бы с того, что сломал копье.

- Все стремятся сломать копье.

- Да нет, не об щит противника. Я бы переломил его об мое собственное колено.

- А что ты этим выиграешь, старая туша? - спросил Черный Саймон.

- Таким способом я превратил бы эту дамскую шпильку в весьма удобную дубинку.

- А тогда что, Джон?

- Я перехватил бы рукой или ногой его копье там, куда ему было бы угодно сунуть его, а потом ударом своей дубинки раскроил бы ему череп.

- Клянусь моими десятью пальцами, старина Джон, я бы отдал мою перину, чтобы поглядеть, как ты выступаешь на турнирах и сражаешься на копьях. Это самые галантные и изысканные состязания, и ты заслужил право в них участвовать.

- Мне тоже так кажется, - ответил Джон без улыбки. - Опять же, один может обхватить другого вокруг талии, стащить его с лошади, отнести в палатку и отпустить только за выкуп.

- Отлично! - воскликнул Саймон среди хохота стоявших рядом с ним лучников. - Клянусь Фомою Кентским, мы сделаем тебя распорядителем турниров, и ты будешь сочинять правила для наших состязаний. Но скажи, Джон, кто же та, в честь кого ты будешь так по-рыцарски и храбро сражаться?

- Что ты имеешь в виду?

- Ну, Джон, ведь такой сильный и необычный воин должен сражаться во имя блестящих глаз своей дамы или ее загнутых ресниц, вон даже сэр Найджел сражается в честь леди Лоринг.

- Насчет этого я ничего не знаю, - сказал лучник-великан, смущенно почесывая затылок. - С тех пор, как Мэри обманула меня, я не могу сражаться в честь ее.

- Да это может быть любая женщина.

- Ну тогда пусть будет моя мать, - сказал Джон. - Ей было очень трудно вырастить меня, и, клянусь спасением души, я буду сражаться ради ее загнутых ресниц, ведь у меня сердце болит, когда я думаю о ней. Но кто это?

- Сэр Уильям Бошан. Он очень храбрый человек, но, боюсь, едва ли сидит достаточно крепко в седле чтобы выдержать бой с таким противником, каким, видимо, окажется чужеземец.

Предсказание Эйлварда быстро оправдалось: он еще не успел договорить, как оба рыцаря встретились в середине арены. Бошан нанес своему противнику сильный удар по шлему, но получил встречный удар такой мощи, что вылетел из седла и покатился по земле. Сэр Томас Перси также потерпел неудачу: его щит раскололся, наручень был пробит, а сам он был слегка ранен в бок. Лорд Одлей и незнакомец благородно ударили друг друга по шлемам. Но в то время как неведомый рыцарь остался сидеть на своем коне так же прямо и уверенно, удар его оказался настолько сокрушительным, что заставил англичанина откинуться назад на круп лошади, и, лишь проскакав галопом половину арены, он пришел в себя. Сэр Томас Уэйк был сброшен наземь военным топором - он сам избрал это оружие, - и Уэика пришлось унести в палатку. Эти победы, одержанные столь быстро над четырьмя знаменитыми воинами, взволновали толпу зрителей, которые были изумлены и восхищены. Гром аплодисментов, какими разразились английские солдаты, горожане и крестьяне, показывал, насколько любовь к отважным рыцарским деяниям могла подняться над соперничеством наций.



- Клянусь спасением души, Джон! - воскликнул Принц. Его щеки пылали, глаза блестели. - Это человек высокой отваги и большого мужества. Я никогда бы не поверил, что на земле есть хоть один рыцарь способный победить этих четверых.

- Как я уже сказал, сир, это рыцарь, который может принести нам много чести. Но нижний край солнца уже касается воды, и скоро оно опустится в море.

- Вот и сэр Найджел Лоринг, он пеший, и у него меч. - сказал Принц.

- Я слышал, что он превосходно владеет этим оружием.

- Лучше всех в вашем войске, государь, - ответил Чандос. - Но я не сомневаюсь, что сегодня ему понадобится все его искусство.

В это время противники пошли друг другу навстречу держа на плече свои двуручные мечи. Чужеземец ступал тяжелым и размеренным шагом, а английский рыцарь двигался так стремительно, словно железная раковина лат не сковывала его движений. Когда между ними осталось четыре шага, они остановились, одно мгновение смотрели друг на друга, затем вдруг заработали мечами с таким звоном и звяканьем, как будто два усердных кузнеца стучали по своей наковальне. Вверх и вниз мелькали сверкающие лезвия, описывая один за другим мерцающие круги, мечи скрещивались, сталкивались, отлетали, и при каждом парировании сыпались искры. Сэр Найджел прыгал из стороны в сторону, голову он держал прямо, перо развевалось, а его сумрачный противник обрушивал удар за ударом, свирепо колол и рубил, но ему ни разу не удалось обойти искусного англичанина. Толпа начинала реветь от восторга, когда сэр Найджел опускал голову, чтобы избежать клинка, или легким движением всего тела уклонялся от сокрушительного удара и спокойно смотрел, как меч проносится мимо. И вдруг нужный миг наступил. Француз, вращая поднятым мечом, приоткрыл щель между наплечником и нарукавником, защищавшим предплечье. Сэр Найджел так стремительно всадил туда и тут же выхватил свой клинок, что глаз не успел уловить этого движения, но струйка крови на плече незнакомца и быстро расползавшееся красное пятно на белом плаще показывали место, куда был нанесен удар. Все же рана оказалась незначительной, и рыцарь уже намеревался возобновить поединок, но по знаку Принца Чандос бросил наземь свой жезл, участники состязания подняли оружие, и турнир закончился.

- Самое время положить ему конец, - сказал Принц, улыбаясь. - Я слишком дорожу сэром Найджелом, и, клянусь пятью ранами Христа, если бы повторилась такая стычка, я бы очень опасался за нашего победителя. А что вы думаете, Педро?

- Я думаю, Эдуард, что этот коротышка вполне мог защитить себя. Что касается меня, то я охотно поглядел бы, как такая удачная пара бьется до тех пор, пока в жилах у них есть хоть капля крови.

- Мы должны побеседовать с ним. Такой человек не может покинуть мой двор без отдыха и ужина. Проводите его сюда, Чандос, и если лорд Лоринг отказывается от своих притязаний на кубок, то, конечно, справедливость и честность требуют, чтобы этот рыцарь увез его во Францию, как знак проявленной им сегодня доблести.

В это время странствующий рыцарь, снова вскочивший на своего боевого коня, подъехал галопом к помосту Принца; его раненое предплечье было обвязано шелковым платком, закатное солнце озаряло багряными лучами блестящие латы, а по ровной земле арены за ним бежала его длинная черная тень. Осадив коня, он слегка склонил голову и как бы замер в той суровой замкнутости, с которой держался все время, равнодушный к одобрительным возгласам смелых мужчин и к улыбкам прекрасных женщин, которые приветствовали его с помостов, махая разноцветными платочками.

- Достойный рыцарь, - сказал Принц. - Мы все сегодня восхищались тем великим мастерством и отвагой, какими бог соизволил наделить вас! Я был бы рад, если бы вы побыли при нашем дворе хотя бы недолгое время, пока заживет ваша рана и отдохнут ваши кони.

- Моя рана - пустяки, сир, да и лошади мои не устали, - ответил незнакомец низким суровым голосом.

- Может быть, вы хотя бы вернетесь с нами в Бордо, чтобы выпить за нашим столом чашу муската и поужинать?

- Я не буду ни пить вашего вина, ни сидеть за вашим столом, - отозвался рыцарь. - Я не питаю любви ни к вам, ни к вашей нации. Я ничего не возьму из ваших рук и только жду того дня, когда ваш последний парус унесет вас на ваш остров и я увижу, как он скроется на западе.

- В ваших речах звучит ожесточение, сэр, - сказал принц Эдуард, гневно сдвинув брови.

- Они идут от ожесточенного сердца, - произнес незнакомец. - Давно ли царил мир на моей несчастной родине? А где теперь ее фермы и фруктовые сады, ее виноградники - все, что делало Францию такой прекрасной? Где города, придававшие ей величие? От Прованса до Бургундии нас, христианскую страну, осаждают наемники и мародеры, они терзают и рвут ее на части, а вы оставили ее слишком слабой, чтобы она могла охранять свои границы. Разве уже не стало поговоркой, что у нас можно проехать целый день и не увидеть ни одного дома под крышей, не услышать ни одного петуха? Разве вам недостаточно вашего прекрасного королевства, что вы так жаждете завладеть другим, где вас не любят? Par dieu*, речи истинного француза, конечно, могут быть горькими, ибо горька его участь и горьки его мысли когда он проезжает по своей трижды несчастной стране.

______________

* Ей-богу (франц.).

- Сэр, - сказал Принц, - вы говорите, как подобает смелому человеку, и наш кузен во Франции должен быть счастлив, имея такого рыцаря который может столь успешно защищать его и словом и мечом. Но если вы на столько плохого мнения о нас, то как вы могли довериться нам без всякой нашей гарантии и охранного свидетельства?

- Я же знал, что здесь будете вы, сир, вот почему. Если бы этой страной правил человек, сидящий справа от вас, я бы весьма усомнился, способен ли он вести себя по-рыцарски или великодушно.

Откланявшись по-военному, незнакомец повернул коня и, проскакав по арене, исчез в толпе пеших и конных зрителей, спешивших покинуть место турнира.

- Вот наглец! - воскликнул дон Педро провожая его разъяренным взглядом. - Я видел, как человеку вырвали язык за гораздо меньшую дерзость! А может быть и сейчас не поздно, Эдуард, послать верховых и вернуть его обратно? Подумайте, а что, если это кто-нибудь из французского королевского дома или на худой конец какой-нибудь рыцарь, лишиться которого было бы для его государя очень тяжело? Сэр Уильям Фелтон, вы верхом, скачите за этим негодяем, прошу вас.

- Поезжайте, сэр Уильям, - сказал Принц, - и вручите ему этот кошелек с сотней ноблей в знак моего уважения, ибо, клянусь святым Георгием, он сегодня так преданно служил своему сюзерену, как я хотел бы, чтобы мои вассалы служили мне.

С этими словами Принц повернулся спиной к испанскому королю и, вскочив на коня, медленно направился в аббатство св. Андрея.

Глава XXV

_КАК СЭР НАЙДЖЕЛ_

ПИСАЛ В ЗАМОК ТУИНХЭМ

На другое утро после турнира, когда Аллейн Эдриксон вошел в комнату своего хозяина, чтобы помочь ему одеться и завить волосы, оказалось, что сэр Найджел уже встал и очень занят. Он сидел на табуретке за столом у окна. По одну его сторону лежала шотландская борзая, по другую - ищейка. Его ноги торчали из-под табуретки, он упирался языком в щеку и имел вид человека чрезвычайно озабоченного. На столе перед ним белел кусок пергамента, в руке было зажато перо, которым он выводил каракули, точно школьник. Но на пергаменте оказалось столько клякс, столько исправлений и помарок, что он, как видно, пришел в отчаяние и сидел теперь, подняв незалепленный глаз к потолку, словно ожидая вдохновения свыше.

- Клянусь апостолом! - воскликнул он, когда Аллейн вошел. - Вот кто поможет мне в этом деле. Ты очень нужен мне, Аллейн.

- Господь с вами, достойный лорд, - ответил оруженосец. - Надеюсь, вы не ранены после всего, что вам вчера пришлось пережить?

- Нет, тем свежее я себя чувствую, Аллейн. Я хоть немного размялся, а то за несколько лет мирной жизни мои суставы совсем одеревенели. Я уверен, что ты очень внимательно наблюдал и следил за поведением и действиями французского рыцаря; ибо именно сейчас, пока ты молод, тебе следует видеть все, что есть лучшего, и стремиться подражать этому. Ты видел рыцаря, который может служить высоким образцом чести, и я редко встречал человека, к которому бы чувствовал такую любовь и уважение. Если б только я мог узнать его имя, я послал бы тебя к нему с моим вызовом, и мы бы еще раз имели возможность полюбоваться его военным искусством.

- Говорят, достойный лорд, что никто не знает его имени, кроме лорда Чандоса, но он дал клятву не открывать его. Так рассказывали за столом оруженосцев.

- Кто бы он ни был, он очень отважен. Но сейчас следует выполнить одно дело, и оно для меня труднее, чем вчерашнее участие в турнире.

- Не могу ли я вам помочь, милорд?

- Конечно, можешь. Я написал моей дорогой супруге, что приветствую ее; на этой неделе Принц отправляет в Саутгемптон гонца, и тот охотно захватит мое послание. Прошу тебя, Аллейн, просмотри, что я тут написал, и разберет ли дама моего сердца эти слова. Мои пальцы, как ты видишь, больше привыкли к железу и коже, чем к писанию строк и расстановке букв. Почему ты в недоумении? Что-нибудь не так?

- Вот первое слово, милорд. На каком языке вам угодно было его написать?

- На английском. Моя супруга больше говорит на нем, чем по-французски.

- Однако это не английское слово, дорогой лорд. В нем только две согласных и никакой гласной.

- Клянусь апостолом! То-то оно мне показалось странным, когда я написал его, - ответил сэр Найджел. - Буквы торчат как-то врозь, надо, вероятно, подставить еще одну. Я хотел написать "что". Теперь я прочту тебе все письмо, Аллейн, а ты напишешь его заново, как следует; мы сегодня покидаем Бордо, и для меня будет большой радостью, если леди Лоринг получит от меня весточку.

Аллейн сел за стол, как ему было приказано, положил перед собой чистый лист пергамента и взял перо в руку, а сэр Найджел начал медленно и по складам читать свое письмо, водя пальцем от слова к слову:

"Что мое сердце с тобою, моя любимая, это тебе скажет твое собственное сердце. У нас все хорошо, только у Пепина чесотка на спине, да и Поммерс едва опомнился после четырех дней на корабле, тем более, что море было очень бурное и мы чуть не утонули по случаю дыры в боку судна, пробитой камнем, который в нас запустили некие морские пираты, и многие у нас погибли, да будут с ними святые угодники, также и юный Терлейк и сорок лучников и матросов, а нам они очень бы здесь пригодились, видимо, будет доблестная война, она принесет нам много чести и надежд на успехи, ради чего я еду собирать солдат моего отряда, они сейчас в Монтобане, грабят и разрушают, все же я надеюсь с божьей помощью показать им, что я их командир в той же мере, в какой я для вас, моя любимая, покорный слуга".

- Ну, что скажешь, Аллейн? - спросил сэр Найджел, косясь на своего оруженосца. Лицо его выразило даже некоторую гордость. - Разве я не сообщил ей все что с нами случилось?

- Вы сообщили многое, милорд, но, осмелюсь заметить, изложение несколько запутанно, так что леди Лоринг может и не разобраться. Если бы фразы были покороче...

- Нет, мне не нравится, как ты собираешься их выстроить по порядку. Пусть моя супруга прочтет слова, а уж она расставит их, как ей нравится. Я просил бы тебя прибавить то, что ей будет приятно узнать.

- Хорошо, я напишу, - весело ответил Аллейн и наклонился над столом.

"Достойная госпожа моя, леди Лоринг! - так начал Аллейн. - Господь бог охраняет нас, и милорд здоров и бодр. Он заслужил большую честь перед Принцем, когда на турнире успешно сражался с очень храбрым незнакомцем из Франции.

Что касается денег, то их хватит нам до Монтобана. Заканчивая, достойная госпожа, посылаю Вам мое смиренное уважение и прошу Вас передать то же самое дочери Вашей, леди Мод. Да охраняют вас обеих святые угодники, о чем вечно молится ваш покорный слуга

Аллейн Эдриксон".

- Ты очень хорошо написал, - заметил сэр Найджел, кивая лысой головой при каждой фразе, которую оруженосец читал ему. - Что касается тебя, Аллейн то, если есть у тебя близкий друг и ты хотел бы послать ему приветствие, я могу вложить его в свое письмо.

- Такого друга у меня нет, - печально отозвался Аллейн.

- Значит, у тебя нет родных?

- Никого, кроме брата.

- Ха! Я и забыл, что вы в ссоре. Но разве во всей Англии нет никого, кто бы любил тебя?

- Никого, о ком я смел бы это утверждать.

- И ты сам никого не любишь?

- Этого я бы не сказал, - отозвался Аллейн.

Сэр Найджел покачал головой и мягко про себя улыбнулся.

- Я понимаю, как обстоит дело, - сказал он. - Разве я не замечаю, что ты частенько вздыхаешь и вид у тебя отсутствующий. Она красива?

- О да! - пылко воскликнул Аллейн, который весь задрожал оттого, что разговор принял столь неожиданный оборот.

- И добра?

- Как ангел!

- И все же она тебя не любит?

- Нет, но я не могу утверждать, чтобы она любила другого.

- Значит, ты надеешься?

- Без этого я не смог бы жить.

- Тогда ты должен стараться стать достойным ее любви. Будь смел и чист, бесстрашен перед сильным и кроток со слабым; таким образом, разовьется эта любовь или нет, ты подготовишься к тому, что какая-то девушка тебя удостоит своей любви, а это, говоря по правде, высшая награда, на которую может надеяться истинный рыцарь.

- Да я стараюсь, милорд, - сказал Аллейн, - но она такая прелестная, изящная и в ней столько душевного благородства, что я никогда не буду достоин ее.

- Такие размышления сделают тебя достойным. А она знатного рода?

- Да, милорд, - нерешительно признался Аллейн.

- Из рыцарской семьи?

- Да.

- Берегись, Аллейн, берегись! - ласково заметил сэр Найджел. - Чем выше подъем, тем тяжелее падение. Не ищи того, что может быть тебе не по плечу.

- Милорд, я мало знаю нравы и обычаи мирской жизни! - воскликнул Аллейн. - Но я дерзнул бы спросить ваше мнение по этому поводу. Вы ведь знали моего отца и наш род: разве моя семья не пользовалась весом и не имела доброй славы?

- Вне всякого сомнения, да.

- И все же вы предупреждаете меня, чтобы моя любовь не посягала на девушку из более знатных кругов?

- Если бы Минстед принадлежал тебе, Аллейн, тогда другое дело, клянусь апостолом! Я не представляю себе ни одной семьи в наших краях, которая бы не гордилась тем, что вошел в нее ты - юноша столь древнего рода. Но пока сокман жив... Ха, клянусь душой, это шаги сэра Оливера, если я не ошибаюсь.

И действительно, за дверью раздались тяжелые шаги; дородный рыцарь распахнул ее и вошел.

- Ну, мой маленький кум, я зашел сообщить, что я живу над лавкой цирульника на улице Ла Тур и что в печи сидит пирог с олениной, а на столе приготовлены две фляги вина отличного качества. Клянусь святым Иаковом! Слепой по одному запаху найдет дорогу, надо только подставить лицо ветру, когда он потянет оттуда, и идти прямо на дивный аромат. Надевайте ваш плащ и пошли; сэр Уолтер Хьюетт, сэр Робер Брике и еще кое-кто уже ожидают нас.

- Нет, Оливер, я не могу быть с вами, мне нужно ехать сегодня в Монтобан.

- В Монтобан? Но я слышал, что ваш Отряд вместе с моими сорока винчестерцами должен прибыть в Дакс.

- Позаботьтесь о них, Оливер. Я поеду в Монтобан и возьму с собой только двух оруженосцев и двух лучников. А потом, когда я разыщу остальную часть моего Отряда, я поведу ее в Дакс. Мы выезжаем сегодня утром.

- Ну, тогда я вернусь к своему пирогу, - сказал сэр Оливер. - Мы, без сомнения, встретимся в Даксе, если только Принц не бросит меня в тюрьму - он очень на меня сердит.

- А почему же, Оливер?

- Почему? Да потому, что я послал вызов, перчатку и мое презрение сэру Джону Чандосу и сэру Уильяму Фелтону.

- Чандосу? Ради бога, Оливер, зачем вы это сделали?

- Оттого, что тот и другой меня оскорбили.

- Каким образом?

- Они обошли меня при выборе рыцарей, которые должны были на турнире сражаться за честь Англии. О вас самих, кузен, и Одлее я не говорю, вы в полной силе. Но что такое Уэйк, Перси и Бошан? Клянусь спасением души! Я уже ел из лагерного котла, когда они с ревом еще просили кашки. Разве можно принебречь человеком моего веса и крепости ради трех подростков только оттого, что они научились скрещивать копья на турнирах? Но, послушайте, кузен, я подумываю, не послать ли мне вызов и самому Принцу!

- Оливер! Оливер! Вы спятили!

- Нет! Клянусь! Плевать мне, принц он или нет. У вашего оруженосца, я вижу, глаза лезут на лоб, словно у испуганного краба. Что ж, друг, все мы из Хампшира и глумиться над собой никому не позволим.

- А разве он глумился над вами?

- Pardieu, да! "Сердце у старика Оливера все еще крепкое", - сказал один из придворных. "Иначе оно не справилось бы с такой тушей", - ответил Принц. "И рука у него крепка", - сказал другой. "Да и хребтина у его коня тоже", - добавил Принц. Сегодня же пошлю ему вызов!

- Нет, нет, дорогой Оливер, - остановил его сэр Найджел и положил руку на локоть разгневанного друга. - Ничего в этом обидного не было, просто он хотел сказать, что вы сильный и крепкий человек и конь вам нужен хороший. А относительно Чандоса и Фелтона, то подумайте, что ведь и вы были молоды, и если бы всегда отдавалось предпочтение более старым воинам, то каким образом могли бы вы добыть славу и доброе имя, которые у вас есть теперь? Вы уже не так легки на коне, Оливер. Я легче благодаря малому весу моих волос, но было бы очень худо, окажись мы на закате нашей жизни менее честными и справедливыми, чем в былые годы. Если такой рыцарь, как сэр Оливер Баттестхорн, способен обратить оружие против собственного государя из-за одного необдуманного слова, тогда где же нам искать истинной верности и постоянства?

- Ах, дорогой мой маленький кум! Легко вам, сидя на солнышке, назидать того, кто оказался в тени. Но вы всегда можете перетянуть меня на свою сторону, когда говорите вот этим ласковым вашим голоском. Не будем вспоминать об этом. Ах, матерь божья! Я и забыл про пирог, он сгорит, как Иуда Искариотский в аду! Пойдемте со мной, Найджел, не то дьявол опять начнет подзуживать меня.

- Ну тогда только на часок; мы должны выехать в полдень. Аллейн, скажи Эйлварду, что он поедет со мной в Монтобан и мне нужен еще один лучник, пусть выберет его сам. Остальные отправятся в Дакс вместе с Принцем, а он поедет туда еще до праздника Богоявления. Приготовь Поммерса к полудню и мое сикоморовое копье, а доспехи навьючь на мула.

После этих коротких распоряжений оба старых воина зашагали рядом, а Аллейн поспешно занялся приготовлениями к путешествию.

Глава XXVI

_КАК ТРИ ДРУГА НАШЛИ СОКРОВИЩЕ_

Стоял солнечный морозный день, когда путники покинули Бордо и двинулись в Монтобан, где, согласно последним слухам, находилась другая половина Отряда. Сэр Найджел и Форд выехали раньше, маленький рыцарь сидел на наемной лошади, а его рослый боевой конь бежал рядом с лошадью Форда. Через два часа за ними последовал Аллейн Эдриксон, ибо ему надо было рассчитаться в таверне и закончить еще целый ряд дел которые входили в его обязанности как личного оруженосца сэра Найджела. С ними пустились в путь Эйлвард и Хордл Джон, при обычном оружии, но ехавшие на этот раз верхом, лошади были деревенские, неповоротливые, но очень выносливые, способные плестись весь день даже если на них сидел дюжий лучник весом в двести семьдесят фунтов. Они взяли с собой и вьючных мулов, которые везли в корзинах гардероб и столовую утварь сэра Найджела, ибо этот рыцарь, не будучи ни щеголем, ни эпикурейцем, в мелочах отличался утонченным вкусом и любил, как бы ни был скуден его стол и сурова жизнь, есть всегда на белоснежной скатерти и пользоваться серебряной ложкой.

Ночью подморозило, и белая от инея дорога туго звенела под копытами их лошадей, когда они выехали из города через восточные ворота и поскакали тем же путем по какому французский рыцарь прибыл в Бордо в день турнира. Все трое ехали в ряд, Аллейн - опустив глаза и погруженный в размышления об утреннем разговоре с сэром Найджелом. Хорошо ли он сделал, что сказал так много, или следовало сказать еще больше? Что бы ему ответил рыцарь, если бы он признался в своей любви к леди Мод? Может быть, хозяин, разгневанный, выгнал бы его за то, что Аллейн злоупотребил его доверием и гостеприимством? Юноша уже готов был открыть ему все, когда неожиданно заявился сэр Оливер. Быть может сэр Найджел, при своей любви ко всем отмирающим рыцарским обычаям, предложил бы ему подвергнуться какому-нибудь особому испытанию или совершить подвиг, чтобы проверить силу его любви? Аллейн улыбнулся, стараясь вообразить, каких удивительных и необычайных деяний тот мог бы от него потребовать. Но каковы бы они ни были, он на все готов: биться на турнире при дворе татарского владыки, или послать вызов багдадскому султану, или служить в войсках и сражаться против язычников в Пруссии. Сэр Найджел сказал, что Аллейн достаточно высокого рода для любой женщины, если только у него будет состояние. Как часто юноша пренебрежительно насмехался над этой убогой жаждой иметь золото и землю, ослеплявшей человека так, что он уже не видел более высоких и неизменных источников жизни. А теперь как будто выясняется, что только с помощью этой самой земли и золота он может надеяться на осуществление мечты своего сердца. Но Минстедский сокман отнюдь не друг коннетаблю замка Туинхэм. Пусть Аллейну благодаря особому счастью удастся разбогатеть на войне, разве вражда двух семейств не будет по-прежнему разделять его с Мод? И если даже она его любит, то Аллейн слишком хорошо ее знает и уверен, что никогда она за него не выйдет без благословения отца. Все это были смутные и нерешенные вопросы, однако в юности надежды взлетают высоко, и надежда неизменно реяла над путаницей его мыслей, словно белое перо среди сражающихся всадников.

Но если Аллейну Эдриксону было над чем задуматься, когда он ехал по нагим равнинам Гиени, то его двух спутников больше занимало настоящее и меньше заботило будущее. Эйлвард по крайней мере полмили сидел боком, глядя назад, на белый платок, который развевался в слуховом окошке высокого дома, выглядывавшего поверх крепостных стен. Когда на повороте дороги дом этот наконец исчез из виду, лучник лихо поправил свой стальной шлем, пожал широкими плечами и поехал дальше, причем его глаза смеялись, а загорелое лицо сияло от приятных воспоминаний. Джон тоже молчал, но его взгляд медленно переходил с одной стороны дороги на другую, потом становился рассеянным, силач задумывался и кивал, как путник, который делает наблюдения и старается их запомнить, чтобы после о них рассказать.

- Клянусь черным распятием! - вдруг прорвало его, и он ударил себя по ляжке красной ручищей. - Я чувствовал, что чего-то тут не хватает, только никак не мог сообразить, чего именно.

- Ну и что же это оказалось? - спросил Аллейн, внезапно пробуждаясь от своих мечтаний.

- Да изгородей, - проревел Джон, громко расхохотавшись. - Вся местность гладкая, как башка монаха. И право же, я не могу уважать здешний народ. Почему они не возьмутся за дело и не выкопают эти длинные корявые черные плети, которые я вижу повсюду? Любой земледелец из Хампшира за стыд почтет, если у него на земле окажется всякая дрянь.

- Ах ты, старый дуралей! - отозвался Эйлвард. - Тебе бы следовало знать, что это такое. Говорят, монахи из Болье отжимают не одну кружку доброго вина из собственного винограда. Так вот, если выкопать эти плети, все богатство страны исчезло бы, а в Англии осталось бы немало пересохших глоток и жадных ртов, ибо через три месяца эти черные плети зазеленеют, и дадут ростки, и зацветут; а потом на кораблях через пролив отправят богатые грузы медока и гасконского. Но взгляните на церковь вон в той впадине - сколько людей толпится на церковном дворе! Клянусь эфесом, это похороны, а вот и колокол звонит по умершему.

Он снял свой стальной шлем и перекрестился, бормоча молитву за упокой души.

- И там то же самое, - заметил Аллейн, когда они поехали дальше, - что глазу кажется мертвым - полно соками жизни, как и виноградные лозы. Господь бог начертал свои законы на всем, что нас окружает, если бы только наш тусклый взгляд и еще более тусклая душа были способны прочесть его письмена.

- Ха, mon petit! - воскликнул лучник. - Ты возвращаешь меня к тем дням, когда ты, как цыпленочек, только что проклюнулся из монастырского яйца и едва окреп; и я опасался, как бы мы, обретя добронравного молодого оруженосца, не потеряли нашего кроткого клирика с его тихой речью. Но я в самом деле замечаю в тебе большие перемены, после того как мы покинули замок Туинхэм.

- Было бы странно, если бы этого не произошло, ведь мне пришлось жить в совершенно новом для меня мире. Все же я уверен, что многое во мне осталось прежним, и хоть мне приходится служить земному властителю и носить оружие владыки земного, было бы очень худо если бы я забыл о царе небесном и властителе всего сущего, чьим скромным и недостойным служителем я был до ухода из Болье. Ты, Джон, ведь тоже был в монастыре, но полагаю, ты не считаешь, будто изменил прежним обязанностям, взяв на себя новые?

- Я тугодум, - сказал Джон, - и, право, как начну размышлять о таких вещах, даже уныние берет. А все же и в куртке лучника я, как человек, пожалуй, не хуже, чем был в белой рясе, если ты это имеешь в виду.

- Ты просто перешел из одного белого отряда в другой, - ответил Эйлвард. - Но клянусь вот этими десятью пальцами, мне даже как-то странно представить себе, что всего только осенью мы вместе вышли из Линдхерста. Аллейн такой мягкий и женственный, а ты, Джон, вроде огромного рыжего дурачка-переростка; а теперь ты самый искусный лучник, а он самый сильный оруженосец, какой проезжал по большой дороге из Бордо, а я остался все тем же Сэмом, стариком Эйлвардом и ни в чем не изменился, разве что на душе побольше грехов да поменьше крон в кошельке. Но я до сих пор так и не знаю причины, почему ты, Джон, ушел из Болье.

- Да причин-то было семь, - задумчиво промолвил Джон. - Первая состояла в том, что меня вышвырнули вон.

- Ma foi, camarade! К черту остальные шесть! Одной мне хватит и тебе тоже. Я вижу, что в Болье народ очень премудрый и осмотрительный. Ах, mon ange*, что это у тебя в горшочке?

Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

  • Ход эксперимента. Серия м Время (в секундах) Число правильно сделанных пометок Число
  • Шерри Ди convertfileonline.com 13 страница
  • Формы страхования, их объекты и принципы осуществления. Основы классификации страхования.
  • ТЕРМИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА УГЛЕРОДИСТОЙ СТАЛИ
  • Прочитал книгу
  • I Введение
  • Программные прерывания
  • Возвращение. М.Виноградова.
  • Тақырып № 3 Табиғи ресурстар
  • Санька — это я сам, Гринька — мой закадычный друг, а о девчонках потом. 3 страница
  • Дарение начинается с благодарности
  • Шаманизм: Архаические техники экстаза 7 страница
  • Крик протеста
  • Принципы исследовательского обучения
  • Лабораторна робота № 1
  • ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ - Двойные
  • Неправильная установка валков
  • О внезапном появлении групп родственных видов в самых нижних из известных нам слоев, содержащих ископаемые.
  • Структура личности и пути ее совершенствования
  • Особенности Класса. Все следующее - особенности класса менестреля.