Питер Бенчли Девушка из Моря Кортеса 2 страница

Поскольку Палома слышала эту легенду и даже порой верила в нее, ей нравилось думать, что, приходя на эту скалистую вершину, она встречает рассвет вместе с душами тех, кто был там похоронен. И особенно с душой ее отца, которого, по его завещанию, похоронили в море, однако, по настоянию Паломы, похоронили во время рассвета и лицом к восходящему солнцу.

Постепенно серое небо залилось оранжевым цветом, и вот первый всплеск огня выскользнул из-за края земли.

Палома сидела и наблюдала за морем, стараясь представить все, что происходит под гладкой, тихой поверхностью воды. Ей хотелось однажды встретить рассвет под водой. Хобим сказал ей когда-то, что именно во время рассвета морская жизнь оживляется больше всего — это время наиболее активного движения, перемен, а также время приема пищи.

Он сказал, что так бывает в любом море, но особенно это заметно в море Кортеса, потому что здесь жизнь сосредоточена в определенных местах. В результате землетрясения, которое разорвало на части рубашку континентальной Мексики и создало море Кортеса, глубоководным рыбам пришлось искать пропитание в мелких водах, а животные, которые никогда не видели солнечного света, вдруг оказались в ярко освещенных местах, и в целом вся морская суета сосредоточилась в нескольких местах, у так называемых подводных гор.

Хобим получил свои познания в геологии от родителей, а также собирая по кусочкам информацию от ученых, которые время от времени приезжали на остров Санта-Мария, чтобы изучать акул. Объяснения, которые он давал Паломе, всегда были простыми и незатейливыми.

Тысячи, а возможно, миллионы лет после того, как большое землетрясение создало море Кортеса, происходило еще множество других толчков и землетрясений, возникали и извергались вулканы, которые затем обрушивались назад в море. По прошествии веков иные из них сровнялись с морским дном, а иные образовали подводные горы, которые возвышались над морским дном на тысячи метров, в то время как их вершины находились всего лишь в пятнадцати — двадцати метрах от поверхности моря.

Подводные горы внесли большой вклад в то, что в море Кортеса буквально кипела жизнь, ведь они являлись чем-то вроде места для подводных пиршеств, привлекая морских животных всевозможных видов.

Глубоководные течения натыкались на подводные горы, и тогда возникали подводные «ключи» — вода устремлялась вверх, неся с собой множество микроскопической живности (планктон, крошечных креветок и тысячи других мелких тварей), которой питались крупные животные. Крупные животные загоняли свою добычу на мелководье, где сами становились добычей еще более крупных животных.

Поэтому вокруг подводных гор разворачивалось истинное пиршество для всех видов морских обитателей.

«Ты все увидишь своими глазами, Палома, — сказал Хобим, прежде чем они спустились к подводной горе. — И малюсеньких созданий, поедающих больших, и монстров, которые питаются мельчайшими тварями. Там будут животные, питающиеся растениями, и животные, питающиеся друг другом, зубастые твари и твари с особыми фильтрами вместо зубов. Самое интересное, что все они уживаются вместе, хотя зачастую для этого им приходится поедать друг друга».



Теперь Палома каждый день наблюдала эту природную демонстрацию, эту живописную ярмарку, и каждый раз был не похож на другой.

Однажды Хобим показал ей подводную гору, куда, не подозревая о ее существовании, ни разу не заплывали рыбаки. Эта гора находилась в часе гребли от Санта-Марии, и Палома могла проводить дни напролет, плавая среди морской живности и представляя себя частью подводной жизни.

Каждое утро после завтрака она спускалась к причалу. Обычно она притворялась, будто помогает рыбакам готовиться к выходу в море. На самом же деле Палома просто хотела убедиться, что они отчалят от берега до того, как она сама выйдет в море. Она не хотела, чтобы они поплыли за ней и узнали, где находится ее секретное место, ведь стоит им порыбачить там одно-единственное утро, как они могут необратимо нарушить гонкий баланс, созданный природой за многие годы.

Хо и его приятели сами ни за что бы не нашли подводную гору Паломы, потому что, подобно многим островитянам, они строго придерживались старых привычек и традиций. Они рыбачили на одних и тех же мелководьях, никогда не отходя от них более чем на пару сотен метров.

Одной из причин, почему они не меняли место ловли, было то, что в этом не было никакой необходимости: улов всегда бывал богатым и в привычных местах. Конечно, некоторые виды рыб начинали постепенно исчезать — особенно такие, как морские окуни, которые живут на какой-то определенной территории. Но, имея достаточно большую лодку, можно компенсировать качество улова его количеством.

Более веской причиной, почему Хо и компания продолжали рыбачить в одних и тех же местах, являлось то, что у них не было способов отыскать новые. У них не было ни измерителя глубины, с помощью которого можно найти подводную гору, ни электронного искателя рыбы, который позволил бы им засечь большую стаю каранксов. И им никогда не приходило в голову просто поплыть за лодкой в маске и попытаться разглядеть морскую гору с поверхности моря.

Они проводят все время на воде, а не под водой и никогда не опускают даже лица под воду, если в том нет острой необходимости. Все они утверждают, что умеют плавать, но большинство из них не любят плавать или плавают неважно и оказываются в воде только в силу непредвиденных обстоятельств.

Хо пробовал плавать, когда Хобим был еще жив, и терпеть не мог это занятие. Он ненавидел плавать с тех пор, как Хобим бросил его, полуторагодовалого, с причала в воду и приказал плыть. Ему это было чуждо и пугало его. Он пребывал в полной уверенности, что в воде водятся твари, готовые в любой момент сожрать его, а если он не будет постоянно начеку, само море поглотит его. Хобим старался увещевать Хо, льстить ему, прикрикивал на него, надеясь, что его сын будет чем-то отличаться от других, сможет преодолеть свое странное отвращение к тому месту, откуда, по мнению Хобима, произошел человек. Но в конце концов Хобим махнул рукой и направил свои усилия на Палому — ей все давалось без особых усилий, и плавать для нее оказалось столь же естественным, как дышать. И чем больше он учил ее, тем больше она хотела овладеть новыми умениями.

Конечно же, все на острове считали Палому немного странной. Многие полагали, что, независимо от того, откуда произошел человек, сейчас он был сухопутным животным и с практической точки зрения не имело смысла погружать в море что-то еще, кроме рыболовного крючка или сетей.

Палома же не могла понять, как можно жить в двух шагах от неизведанного царства и не сгорать от любопытства и не желать разузнать, что же кроется в нем. Совсем рядом таились чудеса, о которых и мечтать не приходилось. И втайне девушка была рада, что все это — в ее распоряжении.

В то утро Палома старалась помогать больше обычного, надеясь помириться с Хо. Ей вовсе не хотелось досаждать ему. К тому же его злоба заставляла нервничать мать, а когда Миранда была в напряжении, это ощущалось во всей домашней обстановке.

Но похоже, Хо не желал и думать ни о каком примирении и потому отверг предложенную Паломой помощь. Когда вся команда и снаряжение были на борту, он слишком резко дернул за шнур лодочного мотора, и шнур остался у него в руке. Палома не стала смеяться, а только постаралась изобразить сочувствие, наблюдая, как Хо наконец взял себя в руки, снова привязал шнур, потянул за него и завел мотор. Палома отдала носовой конец; Хо развернул лодку в сторону восходящего солнца и, щурясь, направился к месту рыбной ловли.

В былые времена рыбаки ловили исключительно акул, потому что одна или две акулы могли принести тот же доход, что и сотня других рыб. Акульи плавники шли на суп, мясо — на прочую стряпню, печень — на витамины, из шкуры шили одежду и делали абразивные материалы.

Но появление синтетических материалов снизило стоимость акул больше чем на три четверти. Теперь огромная акулья печень оказалась бесполезной, потому что синтетические витамины вытеснили печеночное масло. Шкура не приносила практически никаких денег, потому что искусственные абразивы были дешевле и делали свое дело ничуть не хуже, а шкуры других животных было легче резать и обрабатывать. Плавники можно было по-прежнему продавать в восточные страны; случайный турист мог приобрести акулью челюсть. И лишь изредка люди ели акульи котлеты или рубленое мясо акулы с овощами, и то лишь тогда, когда не могли позволить себе что-то еще. Но в целом ловля акул перестала быть выгодной.

Так что чаще всего акулы попадались случайно, когда они хватали крючок, предназначенный для другой рыбы, или когда запутывались в сетях. Рыбаки старались ловить рыбу, которую было легче продать.

Сначала Хо, Индио и Маноло ловили на удочку. При этом они внимательно глядели в воду через ведро со стеклянным дном, чтобы проверить, нет ли поблизости больших рыбьих стай. Если же стая подходила близко, они забрасывали сети, собирали рыбу и вываливали ее на дно лодки.

Если вечером или следующим утром ждали катер из Ла-Паса, рыбу хранили в холоде до тех пор, пока не подходило время перенести ее в холодильник на катере. Если до прихода катера оставалось несколько дней, рыбу потрошили и держали на льду, чтобы она не протухла до прихода катера.

Островитяне целиком зависели от милости капитана катера. Он говорил им, сколько дадут за рыбу в Ла-Пасе, сколько они выручат за фунт, и им ничего не оставалось, как согласиться на эту цену. Однако капитан не был чересчур жадным человеком, и в те редкие времена, когда рынок был переполнен, он даже переплачивал островитянам, чтобы те могли покупать топливо, фрукты, овощи, одежду, поэтому никто особо на него не жаловался.

Поскольку Палома не была рыбаком, не была мужчиной, а значит, не имела официального статуса среди обитателей острова, ей не дозволялось занимать место у причала для своей маленькой лодки. Она держала лодку под причалом, где та никому не мешала.

Когда Палома убедилась, что лодка Хо удалилась на безопасное расстояние, она легла на причал, дотянулась до своей пироги и вытащила ее наружу. Лодка была всего два с половиной метра в длину и шестьдесят сантиметров в ширину и фактически представляла собой полое бревно. Эта лодка была самым ценным из того, что имела Палома.

Отец подарил ей эту лодку на тринадцатилетие. На острове не росли деревья, и он заказал бревно из Ла-Паса. Бревно привезли на катере, который прибыл, чтобы забрать рыбу. Хобим развел огонь и выжег в бревне полость, которую затем выровнял при помощи долота и деревянного молотка. Наконец он отполировал дерево и убрал все занозы, используя кусок жесткой засушенной акульей шкуры.

Все время, пока он мастерил лодку, он не говорил Паломе, для кого она предназначалась. Палома полагала, что отец делал лодку для Хо, и ее охватывала зависть при мысли о том, сколько удовольствия получит брат, куда он сможет поплыть и сколько нового сможет узнать.

Но она недооценила своего отца. Когда он подарил ей пирогу, то сказал лишь: «В этой лодке ты проведешь массу приятного времени».

В это утро Палома кинула на дно пироги широкополую шляпу. Через несколько часов, около полудня, когда солнце будет, в зените и температура достигнет почти сорока градусов, несколько минут, проведенных на воде без шляпы, вызовут жуткую головную боль и тошноту. Палома проверила, все ли необходимое уложено в ее сетчатую сумку: маска, ласты, трубка для подводного плавания, нож с острым, как бритва, лезвием из нержавеющей стали и резиновой рукояткой, а также манго на обед.

Она брала с собой нож не для того, чтобы защищаться от морских животных, — до вчерашней встречи со «вспыльчивой» рыбой она ни разу не чувствовала никакой угрозы под водой. Если же ее укусит акула, рассуждала Палома, то все произойдет так быстро, что от ножа не будет никакой пользы.

Для нее нож был скорее инструментом, чем оружием. В основном девушка использовала его для того, чтобы отковыривать устриц от подводных гор и затем вскрывать их раковины наверху, в пироге. Но нож необходим был еще и как средство предосторожности. За много лет рыбаки растеряли в море кучу рыболовной лески. Леска была сделана из нейлона и не разлагалась в море. Она была бесцветна и практически не видна в воде. Целые мотки такой лески скапливались вокруг камней. Невидимая, очень прочная и зацепившаяся за ватун леска представляла собой ловушку, способную убить человека за несколько минут. Если бы в мотке лески запуталась рука или нога, Паломе не хватило бы дыхания, чтобы высвободиться, снимая петлю за петлей. Ей пришлось бы просто разрезать целый клубок.

Палома отвязана пирогу от причала, шагнула в нее и тут же опустилась на колени, чтобы удержать равновесие. Погрузив двухконечное весло в спокойную воду, девушка отгребла от причала и направилась на запад.

* * *

Все дельфины уже скрылись из виду на горизонте. Палома огляделась вокруг, чтобы сориентироваться в открытом море, и затем продолжила путь к своей подводной горе.

Вершина горы находилась довольно глубоко под водой, примерно в четырнадцати-пятнадцати метрах от поверхности, так что с лодки ее было не разглядеть. И поскольку ветер и морское течение менялись изо дня в день, не имело смысла засекать время с момента отплытия от причала. Естественно, плывя по течению, Палома двигалась значительно быстрее; если наступал прилив, это затормаживало лодку. Если течение подхватывало лодку, но дул встречный ветер, море становилось неспокойным, и грести было труднее. Ошибившись на пять — десять минут, она запросто могла вовсе проплыть мимо подводной горы, так как площадь вершины была не такой уж большой. Потому-то Хобим и учил ее замечать расположение горы по ориентирам на берегу.

В нескольких километрах к западу находился холмистый остров, на котором росли гигантские кактусы. Кактус на вершине холма казался на расстоянии особенно высоким и толстым. Но если подплыть ближе, то можно было рассмотреть, что это не один, а два кактуса. Как только полоска неба между ними становилась различимой для глаза, Палома знала, что она у цели.

И все же эти два кактуса лишь указывали ей, как далеко следует плыть в западном направлении. А ветер и течение вполне могли отнести лодку к северу или к югу. Вершина подводной горы по форме напоминала неровный овал, вытянутый с востока на запад. Поэтому, плывя над узкой его частью с севера на юг, легко было промахнуться, и Паломе потребовалось найти второй ориентир на берегу.

Как только небо показывалось между теми двумя кактусами, она тут же присматривалась к рыбачьей лачуге на краю соседнего острова. Если заплыть слишком далеко на север, казалось, что лачуга стоит в середине острова. Если находиться к югу от цели, чудилось, будто избушка не стоит на суше, а плывет по воде. Только когда лачуга наконец «оказывалась» там, где положено, — на краю острова, Палома знала, что вершина подводной горы прямо под ней.

Она перебросила якорь через борт, пропуская веревку между пальцев. «Якорь» был простым куском ржавого железа, называемым килликом, но для маленькой лодки делал свое дело ничуть не хуже настоящего якоря. К тому же от него не жалко было избавиться, случись ему застрять в расщелине на глубине. Если якорь застревал слишком глубоко, пловцу было его не достать и приходилось резать веревку. Палома не могла себе позволить часто менять стальные якоря, а очередной кусок ржавого железа всегда можно было найти.

Бросив киллик и привязав веревку к носу лодки, Палома намочила маску в морской воде и, хорошенько поплевав в нее, размазала слюну по внутренней стороне стекла и снова прополоскала ее в воде. Этот нехитрый прием не давал маске запотевать изнутри, хотя даже Хобим не мог толком объяснить почему. Палома заткнула нож за свой веревочный пояс сзади, сунула ноги в ласты, поправила дыхательную трубку под резиновой лямкой маски и, стараясь не производить шума, соскользнула с борта в воду.

Она подплыла к якорной веревке и остановилась, вглядываясь в голубую толщу воды, исчерченную светло-желтыми полосками солнечного света. Подводная гора обычно встречала ее прибытие новыми сюрпризами.

В такие моменты девушка иногда ощущала, что неожиданно очутилась на пышном празднестве, где сотни завсегдатаев молча и радушно принимают ее в свою компанию. Казалось, что здесь отношения между морскими обитателями были доверительными и простыми, и Палома, несомненно, чувствовала себя много ближе к ним, чем к некоторым жителям Санта-Марии.

Впрочем, обычно ей становилось неловко от своих мыслей, и она старалась выкинуть их из головы. Хобим не уставал повторять, что животные — совершенно иные создания. К ним не следует относиться как к людям и приписывать им человеческие черты. И все же время от времени Палома не могла устоять и предавалась своим детским фантазиям.

Иногда, взглянув в воду, она замечала акулу или парусника, иногда — морскую свинью или рыбу-лоцмана. В другие дни, как сегодня, был виден лишь голубой туман. Вода была мутной из-за целых облаков планктона и других микроскопических тварей, поднятых восходящими потоками из глубоководья. Палома могла разглядеть шероховатую поверхность горной вершины, покрытую кораллами, или различить движущиеся тени больших животных. Все было очень нечетким, словно в тумане.

Поскольку с поверхности ничего не было видно и никто из животных не спешил подняться повыше, Паломе не оставалось ничего другого, как самой опуститься на дно.

Большинство островитян были плохими пловцами и еще худшими ныряльщиками. А уж о том, как правильно подготовиться к длительному погружению с задержкой дыхания, они и подавно не знали. Палома научилась этому искусству от Хобима. Отец приучал ее нырять все глубже, постепенно увеличивая глубину на полтора метра. Он объяснил ей, как подготовиться к новой глубине и к новым ощущениям в легких, как не поддаваться панике. Помимо отцовской тренировки, Паломе помогал ее четырехлетний опыт и врожденный инстинкт. Она не считала себя ни хорошей, ни плохой ныряльщицей. Но она знала наверняка, что может довольно надолго задержать дыхание, опуститься на вершину подводной горы, провести там достаточно времени и вернуться на поверхность, с тем чтобы нырнуть опять.

Растянувшись на водной глади, Палома несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула через трубку, каждый раз все больше расширяя легкие. Наконец она сделала такой глубокий вдох, что казалось, вот-вот лопнет, и, плотно закрыв рот, устремилась ко дну. Опускаясь, она подтягивала себя вниз вдоль якорной веревки и подталкивала мощными, грациозными взмахами ласт. Чтобы не создавалось неприятных ощущений в легких при спуске на глубину, Палома то и дело выпускала изо рта небольшие клубы пузырьков.

Через несколько секунд она опустилась на дно и обхватила ногами подводную скалу, чтобы не всплыть наверх. Неприятных ощущений или напряжения девушка не испытывала, а легкие были наполнены воздухом. Под водой время текло медленно. Хотя она проводила на дне не больше полутора-двух минут, все чувства настолько обострялись, что происходящее четко отпечатывалось в ее мозгу. На суше две минуты протекали совершенно незаметно; здесь, на глубине, любая мелочь была целым событием и две минуты превращались в целый час.

В первые секунды после появления Паломы все животные попрятались, испугавшись ее вторжения. Но вскоре они начали вылезать из своих укрытий, словно принимая ее в свое общество.

Вдруг что-то ударило ее по спине. От удара Палома завертелась и подалась вперед, вцепившись в свой каменный насест и закрыв лицо одной рукой. Какую-то долю секунды она ничего не видела сквозь облако воздушных пузырьков. Это могла быть акула, налетевшая на нее в поисках добычи. Если так, она нападет снова, и тогда не миновать гибели. Что бы это ни было, столкновение было не случайным. Такое происходит под водой так же нечасто, как удается встретить идеально прямые линии в природе.

Подняв руку вверх, щурясь сквозь пузырьки воздуха и борясь с охватившей ее паникой, Палома оказалась лицом к лицу со своим обидчиком. И тут же беззвучно рассмеялась сквозь дыхательную трубку.

Это был большой морской окунь, чуть больше метра в длину, четырнадцать-пятнадцать килограммов весом. Он завис в полуметре от ее лица, пристально глядя на нее круглыми глазами и выпятив нижнюю челюсть вперед. Он явно ждал, когда же Палома наконец накормит его.

Она часто его подкармливала. Этого окуня было нелегко спутать с другими: он был самым большим из тех, что живут на этой горе. Рядом с одной из жабр у него тянулись глубокие шрамы — следы давнишнего побега от более крупного хищника. Иногда она приносила с собой хлеб, и окунь поедал его с презрением, будто делая ей одолжение. Когда она приносила мясо или рыбные очистки с причала, он поглощал их с жадностью. А иногда она забывала принести с собой еду.

Палома не решилась дать ему человеческое имя, но не могла не думать о нем как о разумном существе. Она воспринимала его как забияку и задиру, но задиру смышленого.

В те дни, когда девушка приносила с собой еду, она брала кусочки еды кончиками пальцев и, когда окунь открывал пасть, разжимала их, так что еда плавно опускалась в рот ее любимцу. Конечно, окунь не имел ни малейшего намерения укусить Палому за пальцы. Но, привыкнув поедать все на своем пути, он был неуклюжим едоком, и приходилось быть с ним начеку. Благодаря мощным челюстям он при малейшем промахе мог сильно повредить пальцы девушки даже своими мелкими зубами.

Сегодня она ничего не принесла для своего окуня и дала ему знать об этом, подняв сжатый кулак. Ее любимец, похоже, понял этот жест: он вяло попытался ухватить ее за кулак, а потом развернулся и отплыл на несколько метров, помахав хвостом. Потом на всякий случай завис на расстоянии: вдруг у нее все же окажется с собой что-нибудь съедобное?

Внезапно тень наверху закрыла один из лучей желтого света. Палома взглянула вверх. Там, над ее головой, чинно проплыла процессия молотоголовых акул. Их серебристо-серые туловища были гладкими, как пуля, и солнечный свет переливался на их поверхности, подчеркивая рельефность мышц.

Паломе нравились молотоголовые акулы. Ей казалось, что они каким-то образом помогают ей сосредоточиться на первых робких мыслях о природе и Боге. Это были очень странные, неправдоподобно выглядящие животные — с волнообразными кувалдами вместо головы, одним глазом на каждой стороне и пастью, полной зубов. Поскольку они не приносили ровным счетом никакой пользы ни животным, ни человеку, а на последнего даже нападали раз в столетие, их определенно можно было считать плохими, по крайней мере согласно шкале оценок старика Виехо.

И все же если были на земле животные, которым повезло больше обычного, так это молотоголовые акулы.

Многие поколения жителей острова выживали за счет ловли акул, и поэтому накопилось много фактов, а зачастую мифов об этих тварях. Так, всем было известно, что они практически не изменились за тридцать миллионов лет своего существования. И если они не были больны или ранены, у них практически не имелось врагов, за исключением человека. Все их насущные потребности с готовностью удовлетворялись природой, включая полную свободу и пропитание в избытке.

Именно Хобим открыл Паломе глаза на то, насколько хорошо приспособлены к жизни молотоголовые акулы. Это были простые, проворные и умелые животные, и, как не уставал повторять отец, в отличие от человека они не разжигали войн и не производили отбросов.

Поэтому в глазах Паломы эти акулы были самим совершенством, и она не видела в них ничего, кроме красоты. Она хотела, чтобы Виехо посмотрел на них отсюда, снизу, увидел бы их в естественной среде обитания. В том виде, в каком они обычно представали его взору — корчащиеся в агонии в лодке или забитые насмерть и гниющие на раскаленном берегу, — они выглядели ужасно.

Палома оттолкнулась от скалы и опустилась еще на несколько метров, в узкое ущелье между двумя валунами. Там она увидела самку спинорога. Та беспомощно металась взад и вперед, подрагивая хвостом и хлопая жабрами. Сначала Палома подумала, что рыба ранена, так как движения ее были беспорядочны, а вокруг кружилось три, затем пять, наконец девять или десять других рыб, которые, похоже, собирались напасть на первую.

Рыба-попугай с клетчатым рисунком на чешуе и клювообразным ртом вдруг попыталась напасть на спинорога, который был меньше размером, на что тот ответил целым шквалом щипков и укусов и заставил обидчика отступить.

В тот же миг скалярия бросилась вперед, сделав отвлекающий маневр в сторону спинорога, затем отскочила назад и попыталась подобраться к нему по песку. Но спинорог сумел прогнать и ее.

Теперь Палома поняла, что же происходит на самом деле. Просто другие рыбы отыскали место, где самка спинорога отложила икру, и теперь старались отвлечь ее внимание, чтобы отрыть икру и съесть.

Палома инстинктивно испытала родительское чувство по отношению к отложенной икре, поэтому она вплыла прямо в центр этого скопища рыб и разогнала нарушителей спокойствия взмахами рук. Спинорог, конечно, принял Палому за очередного вора, хотя и большого, за что и укусил ее в мочку уха.

Палома, улыбаясь, отплыла в сторону, хотя ей было не по себе, ведь она знала, что довольно скоро спинорог все-таки потеряет свое невылупившееся потомство. Стоит рыбам обнаружить, где отложена чья-то икра, рано или поздно они разворовывали кладку. Но так и должно быть, говорила себе Палома. Еще один пример того, как природа поддерживает свой баланс. Если бы из всех отложенных спинорогом икринок вылуплялось потомство и все оно достигало зрелости, море бы просто задохнулось от избытка особей этого вида.

Вдруг Палома почувствовала уже знакомую ей боль в легких — неприятное оглушение, будто легкие сами начинают искать, где бы им взять еще воздуха. У нее начало громко, но безболезненно стучать в висках. Девушка оттолкнулась от дна и начала без усилий подниматься на поверхность, оставляя позади целый шлейф пузырьков.

Она взяла себе за правило отдыхать пять — десять минут между погружениями, потому что тогда она сможет нырять бессчетное количество раз, не чувствуя боли или усталости. Если не отдыхать, она с каждым разом будет нырять на более короткое время, и боль в легких усилится.

Поэтому сейчас Палома повисла на якорной веревке, глубоко вдыхая теплый влажный воздух и иногда поглядывая в воду сквозь маску, чтобы не пропустить ничего интересного.

Быть может, сегодня ей доведется увидеть золотого кабрио — редкого, единственного в своем роде окуня насыщенного, безупречно желтого цвета. Когда он зависал неподвижно в воде, казалось, что он выкован из чистого золота. А быть может, ей попадется пульсирующее облако барракуд. Когда солнечный свет отражался от серебристых туловищ, их стая превращалась в целый ливень сверкающих иголок.

Однажды она наткнулась на китовую акулу. Такой встречи Палома не пожелала бы никому.

Ее первой реакцией на долю секунды был шок, затем — ужас, а когда она до конца осознала, кто перед ней появился, — дрожь, покалывание и тепло, разливающееся в животе.

Китовая акула поднялась со дна медленно, будто паря. Она оказалась таких гигантских размеров, что в мутной воде нельзя было видеть ее хвост и голову одновременно. Однако можно было разглядеть, что она была горчично-желтого цвета в крапинку. Палома поняла, что ей нечего опасаться: китовые акулы питаются планктоном, мелкими креветками и другой микроскопической живностью.

Хобим предупреждал ее, что здесь можно встретить китовую акулу, стараясь подготовить дочь к возможному потрясению при встрече с этим гигантом.

«Китовой акулы нужно остерегаться только в одном случае», — произнес тогда Хобим без тени иронии.

«В каком?» Палома подумала, что речь идет об острых плавниках или огромных зубах, способных раздробить ее кости.

«Если ты подплывешь к ней, когда эта рыбина откроет рот, разожмешь ей челюсти, протиснешься вовнутрь и заставишь ее сжать челюсти позади тебя».

«Отец!»

«Даже в этом случае я сильно сомневаюсь, что ты ей понравишься. Скорее всего, она просто покачает головой и выплюнет тебя».

Палома прыгнула на отца, обвив его руками и ногами, и попыталась укусить его за шею.

В тот раз, окончательно убедившись, что перед ней — китовая акула, девушка опустилась вниз и подплыла поближе к этой самой большой в мире рыбе. Как раз в тот момент акула замедлила свой ход настолько, что Палома смогла потрогать ее за голову и провести рукой по бесконечным выступам на ее спине. Акула, казалось, не замечала присутствия девушки и продолжала лениво продвигаться вперед, слегка помахивая хвостом. Когда Палома дотронулась наконец рукой до хвоста, она задохнулась от изумления, ведь только хвостовой плавник был ростом с нее саму! Один взмах хвостом — и Палома была отброшена мощной волной в сторону, как беспомощная щепка.

Затем китовая акула скрылась в серо-зеленом мраке, неуклонно двигаясь вперед, словно выполняя какое-то задание. Создавалось представление, что она двигается по заданному маршруту или целой серии маршрутов, запрограммированных природой миллионы лет назад.

Но сейчас, когда Палома отдыхала на поверхности, опустив лицо в воду и глубоко вдыхая через резиновую трубку, ей так хотелось стать частью морского царства и не быть в заключении там, на суше. Под водой она видела нечто большее, чем спокойную рутину повседневной жизни: все находилось в неустанном движении, постоянно начеку и — в идеальной гармонии.

Вдруг она почувствовала легкую перемену в давлении воды на ее тело. Обычно это означало, что что-то произошло или должно вот-вот произойти. Вода облегала ее тело теснее, как будто нечто огромных размеров двигалось в ее сторону на большой скорости.

  • Баклажан, картофель и творожной сыр
  • Путешествие на остров Веры. Фоторепортаж
  • Глава 12. Нервы - ваш барометр на тренировке
  • Пола: Какие открытия были самыми важными?
  • Общие требования. 5.1.1. Для перегрузки грузов следует применять съемные гру­зозахватные приспособления
  • Основні підходи та критерії періодизації історії економіки та економічної думки
  • А дар, поднесенный недостойным людям, в неподобающем месте и в ненадлежащее время, непочтительно, называется тамасичным.
  • МЕТОДЫ (МЕТОДИКИ) ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ЛИЧНОСТИ 5 страница
  • Технология зенкерования и зенкования.
  • Муниципальное Общеобразовательное Учреждение
  • По Республике Башкортостан за 2000-2007 гг.
  • Western Union
  • XXXVIII. РћРЅ так привык теряться РІ этом,
  • Human Eye Inspires Clog-Free Ink Jet Printer
  • Позиций (проявлений) разобщенности.
  • Раздел II Монтаж в кинематографе сменяющейся точки съемки 4 страница
  • Маргит Кадар 2 страница
  • Организация данных в файлах
  • ВЫБОР МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ
  • О КОЛОУШНО — ЖЕВАТЕЛЬНАЯ О Б Л А С Т Ь ЛИЦА