Домик в самом сердце Лондона, пара птичек в старинной клетке и любимые картины давно стали главными радостями в жизни Гарриет Бакстер. И только воспоминания изредка нарушают ее покой: старинные 22 страница

— Ваша честь, у меня протест.

Судья опешил.

— Вы уверены, мистер Макдональд?

— Да, ваша честь, я должен вам кое-что сообщить, а для этого необходим перерыв.

Кинберви вздохнул.

— А никак нельзя обойтись без перерыва? Господа присяжные только что заняли свои места.

— Прошу прощения, ваша честь, у меня протест касательно представления улики.

Не скрывая раздражения, Кинберви отпустил присяжных и свидетеля. Пока они покидали зал, все с нетерпением ждали, что же скажет мой адвокат. По просьбе Макдональда пристав вручил Кинберви бумагу — тот самый документ, который так взволновал Каски.

— Не соизволит ли ваша честь ознакомиться с уликой номер семнадцать? — начал Макдональд. — Ваша честь увидит, что это ордер, выданный в прошлом году, когда следователи с Крэнстон-стрит проверяли финансы мисс Бакстер. Как видите, документ выдан для обыска в Банке Шотландии, по адресу Глазго, Сент-Винсент-стрит, дом два.

— Да, да, — нетерпеливо кивнул Кинберви, просматривая ордер.

— Ваша честь, во-первых, правильный адрес — дом два по Сент-Винсент-плейс: в конце Джордж-сквер Сент-Винсент-стрит переходит в Сент-Винсент-плейс.

— Можно взглянуть на ордер? — вмешался Эйчисон.

Передавая ему бумагу, судья спросил:

— Мистер Макдональд, к чему вы клоните?

— Ваша честь, в действительности у мисс Бакстер нет счета в этом банке, равно как и в его филиалах. У нее счет в Национальном банке Шотландии — как вы знаете, ваша честь, это отдельное учреждение. Национальный банк находится дальше по улице, на самой Сент-Винсент-стрит, в небольшом здании. Вероятно, при заполнении ордера произошла вполне понятная ошибка: большинство горожан, если попросить их назвать банк на Сент-Винсент-стрит, вспомнят Банк Шотландии, хотя он находится на Сент-Винсент-плейс. Эта ошибка, хоть и понятна по-человечески, в данном случае непростительна. Ордер был выдан на обыск в другом банке.

— Ваша честь, — перебил Эйчисон. — Согласно выпискам из банковской книги, мисс Бакстер несколько раз снимала со счета крупные суммы. Это существенная деталь для обвинения.

— Безусловно. — Судья как будто не верил своим ушам. — Мистер Макдональд, а что полицейский, которого отправили изъять банковскую книгу? Неужели он не проверил правильность заполнения ордера?

— Получается, что нет, ваша честь. И точно установлено, что в Национальном банке был предъявлен именно этот ордер.



— Каким-то чудом констебль пошел в нужный банк, — сухо сказал Кинберви.

Макдональд кивнул.

— Полагаю, ваша честь, он исполнял устное распоряжение начальства. А сотрудники банка, видимо, испугавшись полиции, тоже не проверили ордер как следует.

Кинберви саркастически вскинул бровь.

— Люди часто по наивности верят, что в полицейских документах не бывает ошибок.

— Именно так, ваша честь, но в результате банковская книга была изъята незаконно и не может быть принята во внимание при рассмотрении этого дела.

Эйчисон напустил на себя скучающий вид.

— Ваша честь, едва ли ошибка столь существенна. Главное, что мы получили нужную банковскую книгу.

— Минутку, прокурор, мне нужно подумать. — Кинберви принялся молча изучать ордер.

Выходит, Каски не зря нервничал в перерыве. Перечитав документы, он понял, почему считал меня клиенткой Банка Шотландии: из-за ордера, с которым, как я позже узнала, Каски ознакомился лишь в то утро. Искушенный в хитросплетениях права, мой адвокат надеялся извлечь выгоду из мелкой неточности и добиться, чтобы выписки из банковских книг исключили из рассмотрения. Но согласится ли судья?

Наконец Кинберви поднял голову.

— Прокурор, банковская книга получена в Национальном банке, расположенном на Сент-Винсент-стрит, клиентом которого является мисс Бакстер?

— Да, ваша честь. Банк тот самый, книга та самая, и мистер Эннит, служащий банка, готов выступить свидетелем.

У меня заныло в желудке от досады. Тем временем Кинберви продолжал:

— Вы согласитесь со мной, прокурор, что ордер выдан на обыск не в Национальном банке Шотландии, а в Банке Шотландии?

— Да, ваша честь, но…

— Прокурор, в таких делах существуют правила, которые положено исполнять. — Судья кивнул Макдональду и повысил голос, обращаясь ко всем: — Данная улика была получена незаконным путем и, следовательно, не подлежит рассмотрению в суде и будет отозвана. Предполагаю, прокурор, что ваш свидетель собирался говорить только о банковской книге. В этом случае нет нужды вызывать его снова.

Я не сразу поверила, что мы победили.

Эйчисону оставалось только признать поражение. Коротко кивнув, он вернулся на место и молча уставился на бумаги на столе, рассеянно теребя завязки парика и двигая челюстями.

Это и правда была неожиданная удача и первая потеря прокурора: мы одержали решающую победу, без которой наши шансы на успех были крайне сомнительны. Впервые за два дня передо мной забрезжила слабая надежда.

Однако радовались мы недолго: Эйчисон собрался с силами и снова двинулся в атаку. Для начала он зачитал мое заявление. Едва ли оно представляло интерес для дела; я просто рассказала всю правду и, слушая Эйчисона, отметила про себя, что мой рассказ вполне честен и красноречив. Видимо, прокурор тоже так считал, поскольку, завершив чтение, поспешил вызвать Неда Гиллеспи. У меня захватило дух, как от удара в солнечное сплетение. Долгие недели я ждала этого часа. Конечно, до суда трудно было угадать, кого именно Эйчисон пожелает допросить. Свидетели не выбирают, с чьей стороны выступать — защиты или обвинения, и, хотя даже в последнем случае они не обязаны говорить о подсудимом плохо, мне было больно видеть имя Неда в списке свидетелей от «вражеского лагеря», рядом с Эстер Уотсон и ей подобными. Я попробовала выяснить у Каски, намерен ли прокурор вызывать Неда, однако тот ответил уклончиво: «Будь я прокурором, этот ваш Гиллеспи не попал бы во главу списка. Правда, и в конец я бы его не поставил».

Пока мы ждали Неда, на меня накатило ощущение нереальности происходящего. Казалось, все люди в зале находятся ко мне невыносимо близко, и в то же время я чувствовала себя оторванной от всех. Неожиданно на глаза попались несколько арахисовых скорлупок. Интересно, у кого — убийцы, истязателя — хватило хладнокровия щелкать орехи на скамье подсудимых? Неужели кто-то способен взирать на происходящее с праздным любопытством, как на цирковое представление, когда решается его судьба? У меня закружилась голова; лица зрителей на балконе поплыли перед глазами — жесткие и бесчувственные, похожие на деревянные маски. Это они кричали или мне послышалось? Гул голосов заглушил шаги Неда за дверью, но стоило ему войти в зал, как воцарилась полная тишина.

Если зажмуриться, я и сейчас вижу его, как живого. Моего дорогого друга было не узнать. Его лицо посерело, словно остывший пепел в камине, волосы почти полностью поседели. На лбу блестела испарина, хотя в здании парламента было довольно зябко. Нед шагал медленно, с усилием, не глядя по сторонам. Служащий подал ему Библию, и Нед принес присягу, морщась и уставившись в пол. Он представлял собой печальное зрелище и, возможно, был физически болен.

Эйчисон задал ему какой-то вопрос.

— Да, — ответил Нед. — В галерее Гровенор. На выставке была моя картина. Мы виделись мельком.

— А затем встретились снова, в Глазго, на Международной выставке в мае тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года.

— Да. Перед этим она познакомилась с моей женой и матерью.

— Где она проживала в то время?

— За углом от нашего дома, на Квинс-Кресент.

— На той самой Квинс-Кресент, где похитили вашу дочь?

— Да!

— А когда стало ясно, что мисс Бакстер собирается жить в Глазго?

— Не знаю. Думаю, поначалу она хотела погостить тут несколько месяцев, но со временем все реже и реже вспоминала о возвращении на юг.

— И вы с ней постепенно сблизились?

— Скорее не я, а женская часть семьи. Моя жена писала портрет Гарриет, и… э… она часто заходила к нам или в дом напротив, к моей матери и сестре. И, конечно, в то лето мы вместе посещали Выставку.

— Итак, если позволите повторить вопрос, вы с ней близко общались?

— Только как с подругой жены.

Неду пришлось проявить щепетильность. Разумеется, мы были близкими друзьями — как множество мужчин и женщин в наши дни, но в те времена афишировать подобную дружбу было нежелательно. Вдобавок после карикатуры Финдли в «Тисле» о нас и так ходили слухи.

— И вы иногда случайно сталкивались с мисс Бакстер в парке или на улице?

Нед на мгновение задумался.

— Да.

— Как часто?

— Весьма часто. Гарриет жила в двух шагах от нас. В том районе трудно пройтись по улице и не встретить знакомых.

— Ясно. Как по-вашему, можно ли объяснить столь частые встречи простым совпадением?

— Да. Как я уже сказал, мы жили рядом. Обычное дело между соседями.

Эйчисон с легким недоверием посмотрел на присяжных и заметил:

— И, наверное, когда вы случайно сталкивались с мисс Бакстер, вас никто не сопровождал?

Нед нахмурился.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Ничего. Я просто хотел узнать, сталкивались ли вы с мисс Бакстер, когда были один?

Нед стиснул зубы, как будто пытался не вспылить, и коротко сказал:

— Да.

Он отвечал довольно резко, но я понимала, что виной тому крайнее волнение и тревога.

— Как часто? Один раз? Два? Полдюжины? Пятьдесят раз?

— По-моему, раз десять.

— Десять? Это много, вы не находите, мистер Гиллеспи?

— Вы и дальше будете об этом расспрашивать? — вдруг выпалил Нед. — Или все-таки поговорим о чем-то, имеющем отношение к смерти моей дочери?

Ошеломленный, как и все присутствующие, судья кашлянул.

— Мистер Гиллеспи, мы понимаем, что вы очень расстроены, но, пожалуйста, будьте любезны отвечать на вопросы прокурора. В зале суда я слежу за порядком и не нуждаюсь в вашей помощи.

— Прошу прощения, ваша честь, — немного пристыженно сказал Нед.

Бедняга! Неудивительно, что у него сдавали нервы. Хотя, по-моему, он отлично осадил Эйчисона: противно было смотреть, как один за другим свидетели заискивают перед прокурором. Не будь я на скамье подсудимых, я бы зааплодировала Неду.

Кинберви махнул рукой прокурору.

— Прошу вас, продолжайте.

— Благодарю, ваша честь. Итак, мистер Гиллеспи, вы встретились с мисс Бакстер в Лондоне, а спустя несколько месяцев она поселилась в Глазго, в трех минутах ходьбы от вашего дома. Как по-вашему, это совпадение?

— Думаю, да. В жизни бывают совпадения.

— И мисс Бакстер вам никогда не докучала?

Нед поджал губы и снова нахмурился.

— Иногда. В какой-то момент жену начали утомлять ее посещения. Но Гарриет всегда была такой доброй и отзывчивой. Нам не хотелось ее грубо отталкивать. К тому же она незамужем, живет одна. Полагаю, ей было одиноко в Глазго, и мы старались, чтобы она чувствовала себя желанным гостем.

— Поведение вашей старшей дочери начало ухудшаться примерно тогда же, когда вы подружились с мисс Бакстер?

— Да, примерно в то же время, хотя Сибил всегда была беспокойной девочкой. Она пережила очень тяжелый период, но сейчас ведет себя гораздо приличнее.

— А когда началось улучшение?

— Пожалуй, несколько месяцев назад.

— Получается, вскоре после ареста мисс Бакстер, верно?

Нед смутился, и Эйчисон не стал ждать ответа.

— А как ладили Сибил и мисс Бакстер между собой?

Нед пожал плечами.

— Сибил — ребенок. Они неплохо ладили. Гарриет была к ней добра и приносила подарки.

— Ах да, многочисленные подарки мисс Гарриет Бакстер. А как вы сами относитесь к своей дочери Сибил, мистер Гиллеспи?

По лицу Неда скользнула тень. Он помолчал, а затем сказал надтреснутым голосом:

— Я живу ради нее.

Эйчисон склонил голову в знак сочувствия.

— Понимаю вас, мистер Гиллеспи, очень понимаю. — Прокурор умолк и отхлебнул воды из стакана. — Но, сэр, вам никогда не казалось, что ваша привязанность к дочерям и жене огорчала мисс Бакстер?

— Не вполне вас понимаю.

— Позвольте выразиться яснее — вам не приходило в голову, что мисс Бакстер ревнует вас к Сибил или к вашей жене — к любому, к кому вы испытываете нежные чувства?

Я обернулась к Макдональду, ожидая протеста, но, к моему разочарованию, адвокат бездействовал. Эйчисон продолжал задавать каверзные вопросы.

— Мистер Гиллеспи, верно ли, что тридцать первого декабря тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года вы отмечали Хогманай и мисс Бакстер была у вас в гостях?

— Да.

— В тот вечер подавали пунш, и все, кто его пил, заболели, так?

— Да. Я считаю, все дело было в испорченном вине.

— Вот как? Пожалуйста, расскажите, что вы обнаружили на следующий день в комнате Сибил, в кармане ее передника?

Нед кашлянул.

— Пустой пакетик из-под крысиного яда.

— И все решили, что в происшествии с пуншем виновата Сибил?

— Я — нет. Жена и мать думали иначе.

— В праздничную ночь мисс Бакстер могла войти в комнату Сибил?

— Да.

— Была ли у нее возможность подбросить пакет из-под яда в передник вашей дочери?

— Была, но Гарриет тут ни при чем. Ей самой нездоровилось в ту ночь. Если бы она знала, что пунш отравлен, то не пила бы его. Как я уже говорил, все дело в испорченном вине.

— А вы видели, как мисс Бакстер пила пунш, мистер Гиллеспи?

— Думаю, да. Я видел ее с бокалом.

— Она пила в вашем присутствии?

— Не помню.

— Вы видели, как ей стало плохо?

— Не совсем. Но она ужасно выглядела и жаловалась на боль в желудке.

— Ее осматривал доктор, как и всех, кто отравился?

— Нет. Она не хотела, чтобы вокруг нее суетились, — это в духе Гарриет.

Эйчисон поднял брови. Мне не было нужды оправдываться — Нед все сказал. Его упорное нежелание верить, что выходки Сибил — дело моих рук, говорило о многом. Понимая, что бессмысленно расспрашивать о яде, Эйчисон сменил тему.

— Вам не приходило в голову, мистер Гиллеспи, что Гарриет Бакстер желала зла некоторым вашим близким — и по неизвестной причине пыталась навредить Сибил или поссорить вас с женой?

Нед медлил с ответом.

— Гарриет… мисс Бакстер так добра и всегда была нам хорошим другом. У моей жены есть сомнения на этот счет. Но у меня в мыслях не было ничего подобного, пока…

— Пока что, мистер Гиллеспи?

Почему Макдональд молчит? Он спокойно сидел, словно приклеенный к стулу, но, видя его застывший взгляд, я заподозрила, что адвокат просто растерялся.

Обернувшись снова к свидетельской кафедре, я оцепенела: Нед впервые смотрел прямо на меня. Он застал меня врасплох, пока я сверлила глазами Макдональда, мысленно внушая ему вскочить на ноги и вмешаться. Нед продолжал смотреть — пристально, вопросительно, почти умоляюще. Секунды убегали прочь, но я потеряла счет времени. Как много порой можно прочесть в одном взгляде! Я застыла, словно завороженная, и отвела взгляд вовсе не потому, что чувствовала вину (зарубите себе это на носу, мистер П. Е. Дант — или как вас там — из «Скотсмена»).

В глазах Неда таилась бездна боли и страдания, и мне было невыносимо наблюдать дорогого друга столь несчастным, осознавая, какие муки ему довелось вынести. Мое сердце словно раскололось надвое. Я опустила голову и уставилась на пол, на гладкий зеленый линолеум под скамьей.

— Мистер Гиллеспи? — поторопил Эйчисон.

Нед откашлялся и через мгновение вновь заговорил.

— После ареста Гарриет, когда мы оправились от потрясения, я начал задумываться и перебирать в памяти прошлое. Я вспомнил, что наша горничная Джесси говорила о Гарриет какие-то гнусности, около года назад, когда ее уволили. Разумеется, тогда мы не поверили ни единому ее слову, потому что Джесси нас обокрала. Мы решили, что она пытается любой ценой обелить себя.

— А теперь?

— Теперь я не знаю, что думать. Я не знаю, что думать о чем угодно и о ком угодно, включая Гарриет Бакстер.

После этих слов я больше не могла на него смотреть. Казалось, тяжеленная глыба обрушилась на мое сердце, расплющила его и лишила меня сил дышать. Внезапно мне стало все равно, что будет дальше. Пусть признают меня виновной, если хотят. Пусть хоть разорвут на части.

Слишком поздно. Поздно… За окном звонили колокола окрестных церквей. В их перезвоне я слышала только одно: «Слишком поздно».

Следующих свидетелей я помню смутно. Когда я пришла в себя, Эйчисон только что вызвал Кристину Смит. Повисла пауза — все застыли в ожидании. Мир вокруг меня потускнел, словно я была отделена от него невидимой стеной. Эйчисон гордо напыжился, предвкушая выступление своей главной свидетельницы. Он обернулся в зал и неожиданно встретился со мной взглядом. Его зеленые глаза заблестели. Не в силах его видеть, я склонила голову и стала изучать флакон нюхательной соли у себя в руке. Через некоторое время тишину прервал вернувшийся пристав. Он пришел один и в ответ на вопросительный взгляд Эйчисона покачал головой. Прокурор стал перешептываться с приставом, затем с коллегами. Наконец он обратился к судье.

— Ваша честь, боюсь, в данный момент мы не можем найти одну из главных свидетельниц. Мы надеемся, она будет здесь с минуты на минуту. Свидетельница получила повестку сегодня утром и, вероятно, находится где-то поблизости.

Кинберви покосился на часы. Было без десяти семь.

— Позвольте напомнить вам о времени, прокурор. Вам есть кого вызвать вместо нее? Если не ошибаюсь, вам не стоит медлить — процесс должен завершиться завтра.

— Вы никогда не ошибаетесь, ваша честь. Не могли бы мы подождать мисс Смит еще немного?

Кинберви цокнул языком.

— Сейчас без десяти семь. Даю вам десять минут, чтобы предъявить свидетельницу.

— Хорошо, ваша честь.

Подозвав к себе помощников и пристава, Эйчисон что-то быстро зашептал, и они по очереди вышли из зала. Судья откинулся на спинку кресла, теребя губу и поглядывая на часы. Вслед за ним я наблюдала, как минутная стрелка медленно ползет вверх — сначала к отметке «одиннадцать», затем выше. Зрители вели себя на удивление тихо, понимая, что заседание продолжается и Кинберви не потерпит нарушений порядка. Эйчисон казался спокойным, но если присмотреться внимательнее, было видно, как он нервно подергивает пальцами. Когда стрелка подошла к семи часам, в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и пристав почти вбежал в зал суда. Эйчисон вперился в него хищным, как у ястреба, взглядом.

— Ну что?

— Простите, сэр, — ответил пристав. — Я лично утром разговаривал с мисс Смит — здесь, в комнате ожидания, но кто-то из смотрителей видел, как она вскоре покинула здание суда, — и с тех пор ее не видели.

Эйчисон повернулся к судье.

— Ваша честь, могу ли я…

— Прокурор, — перебил Кинберви. — Можете ли вы предъявить свидетельницу?

— Нет, ваша честь.

— Хотите ли вы вызвать другого свидетеля?

Эйчисон едва заметно склонил голову и тут же поднял глаза, полные желчи. Мне даже показалось, что он начнет плеваться.

— Вызовите Джесси Маккензи.

Быть может, вы помните, что Джесси около полугода работала у Гиллеспи горничной. Эйчисон произнес ее имя с таким апломбом, будто выложил на стол козырного туза. Однако я видела, что Макдональд кивнул и улыбнулся себе под нос — наверное, считал себя в силах справиться с Маккензи. Ее появление не стало для меня сюрпризом: она изначально была в списке и прошла предварительный допрос, и все же мне показалось несколько странным, что Эйчисон выбрал ее вместо Кристины. Я предупреждала Каски, что Джесси недолюбливает меня за английское происхождение, и рассказала еще об одном мелком недоразумении между нами. В ответ он выразил уверенность, что мы сможем опровергнуть показания Джесси, уличив ее в краже.

По просьбе Эйчисона Джесси принялась описывать события марта тысяча восемьсот восемьдесят девятого года — то самое недоразумение. Вскоре Макдональд поднялся на ноги.

— Протестую, ваша честь.

Судья покосился на него.

— На каком основании?

— На основании уместности, ваша честь. Этот случай произошел за несколько недель до похищения и вряд ли связан с делом. Мой ученый друг хватается за соломинку, чтобы заполнить время, освободившееся из-за отсутствия мисс Смит.

Судья взглянул на Эйчисона.

— Прокурор?

— Ваша честь, уверяю вас, что показания мисс Маккензи прольют свет на важные подробности.

— Хорошо, — произнес Кинберви. — Давайте выслушаем свидетельницу, а затем решим, насколько ее история уместна.

Поскольку Кемп в своем опусе дословно приводит показания Джесси, я опущу допрос, постоянно прерываемый протестами Макдональда, и воспользуюсь случаем, чтобы оправдаться: если Джесси не лгала, то почему сразу не потребовала у меня объяснений, как поступил бы на ее месте любой разумный человек?

Когда пришла очередь Макдональда, он задал ей тот же вопрос, но Джесси отвечала уклончиво — мол, она не хотела со мной ссориться.

— Мисс Бакстер была другом семьи, сэр. Мне было неловко.

— Если, как вы утверждаете, вы наблюдали за ней в тот день, почему мисс Бакстер вас не видела и не слышала?

— Я не поднимала шума, сэр. Мне стало интересно, зачем она пошла в столовую, и я тихонько прокралась по коридору. Дверь была полуоткрыта, и я заглянула в щель между дверью и рамой.

— А что вы сделали потом?

— Потом?

— После того, как закончили наблюдать.

— Вернулась в кухню. А позже, когда мисс Бакстер ушла домой, я решила посмотреть, что она сделала.

— Так-так. — Макдональд заглянул в свои записи. — Пожалуйста, расскажите, что именно вы обнаружили.

— Я уже говорила…

— Да, разумеется, но я хотел бы знать точнее. Что вы увидели на стене?

Эйчисон и Прингль затрагивали эту тему в обтекаемых выражениях: неясно, из-за собственного ханжества или потому, что боялись опорочить себя в глазах присяжных.

Джесси вспыхнула.

— Там было… я не могу сказать на людях, сэр.

— Вы уже говорили, что там был непристойный рисунок, верно?

— Да, сэр.

— Выполненный красным и черным мелком, низко на стене.

— Да, верно.

— Анатомического характера?

— Простите, сэр, я не поняла вопроса.

— Вы сказали, что на рисунке была часть тела — тела мужчины?

— Да, сэр.

— Позвольте уточнить — вы утверждаете, что мисс Бакстер — дама, которую вы видите на скамье подсудимых, — присев на корточки, детскими мелками нарисовала на стене в столовой своих друзей непристойную картинку? Прошу прощения за грубый термин — мужские интимные места?

— Верно, сэр.

— Красным мелком, вероятно, были нарисованы очертания мужского органа, верно?

— Да.

— А черным?

— Во… волоски, сэр.

— Зачем, по-вашему, мисс Бакстер это сделала?

— Как я уже говорила, сэр, я точно не знаю. Может, хотела навредить Сибил. Сибил и так вечно доставалось за то, что она рисовала на стенах, прятала и ломала вещи.

— И вы ничего не сказали мисс Бакстер и не сообщили о своих подозрениях хозяевам?

— Да, сэр.

— Почему вы не сообщили хозяевам? Разве это не первое, что должно было прийти вам в голову?

— Мисс Бакстер была их другом и часто приходила в гости. Они к ней хорошо относились и не поверили бы мне.

— Мисс Бакстер помогала вашим хозяевам, так?

Джесси пожала плечами.

— Она старалась быть полезной.

— А девочек она любила?

— Она любила Роуз. А вот бедняжка Сибил непростой ребенок — к ней следовало быть снисходительнее.

— Мисс Бакстер была к ней снисходительной?

— Иногда.

— А дети любили мисс Бакстер?

— Думаю, да. Она часто дарила им подарки.

— Вы завидовали мисс Бакстер, мисс Маккензи? Ее дружбе с семьей, ее отношениям с детьми?

— Вовсе нет. Я совсем ей не завидую, еще чего. Мне и так хорошо.

Макдональд поднял бровь, выражая мысль, которая наверняка пришла в голову всем присутствующим. Он мог бы сказать «Эта женщина слишком щедра на уверения»[11], но вместо этого просто спросил:

— Вы точно знаете?

— Да, сэр.

— А теперь скажите — только хорошо подумайте, — в тот день вы видели мелки в руках у мисс Бакстер?

— Нет, сэр.

— Вы видели, как она рисует мелком на стене?

— Нет, сэр, она была спиной к двери. Я видела только, как она сидит в углу на корточках, а когда она ушла, я посмотрела на ее рисунок.

— И вы предположили, что она рисовала на стене?

— После нее остался рисунок. Раньше его там не было.

— Давно ли вы перед этим заходили в столовую?

— Не помню… может, накануне. Накануне вечером.

— А дети могли туда попасть?

— Пожалуй, да.

— Мог ли кто-то из детей — например, Сибил — сделать этот рисунок?

— Ну… думаю, да. Но я застала мисс Бакстер в том углу.

— Однако вы не видели, как она рисует на стене, верно?

— Да, сэр.

— Когда мисс Бакстер ушла, вы принялись вытирать рисунок. Почему вы это сделали?

— Я знала, что Сибил за него достанется. Ее и так вечно бранили, но она была невиновна.

— Вам не приходило в голову, что мисс Бакстер могла делать в точности то же, что и вы? Что она пыталась стереть рисунок и уберечь Сибил от неприятностей?

— Нет, сэр.

— Рисунок не был размазан?

— Был, совсем чуть-чуть.

— Вы говорили, что почистили стену при помощи жесткой щетки, мыла и воды. Можно ли было стереть рисунок рукой?

— Думаю, нет.

— Вы говорили, что спустя несколько дней вы спрашивали у мисс Бакстер наедине, что она делала в столовой. Что она вам ответила?

— Как я уже сказала, она все отрицала.

— Отрицала?

— Да, даже что заходила туда. А когда я сказала, что видела ее в углу на корточках, она вспомнила.

— И что же она вспомнила?

— Что увидела на стене рисунок и попыталась стереть его рукой, но ничего не вышло.

— Рукой?

— Да.

— Она рассердилась, когда вы ее обвинили?

— О нет, сэр, но она всегда такая добренькая-добренькая.

— А затем, спустя несколько недель — как вы уже сообщили моему ученому другу прокурору — вас уволили за кражу броши.

— Я ее не крала.

— Как вы сказали прокурору… — В зале давно зажгли лампы, и в их тусклом свете Макдональду пришлось всматриваться в свои записи. — Вы сказали: «Должно быть, мисс Бакстер украла брошь и подбросила мне под матрас. Она хотела избавиться от меня, чтобы я ее не выдала».

Я знала, что Джесси никогда меня особенно не любила — я была «с юга» и так далее, но я и представить не могла, что она так бессовестно оклевещет меня под присягой. Сама мысль, будто я намеренно вредила Сибил, была нелепой. Конечно, мои адвокаты рассчитывали дискредитировать Джесси как воровку, но мы не ожидали, что Эйчисон первым затронет тему украденной броши и вдобавок сделает необоснованное допущение, будто это я подбросила брошь в комнату Джесси, чтобы девушку уволили. Во время перекрестного допроса Прингль тоже изобразил меня злой интриганкой, а Кинберви никак не препятствовал этим лицемерным инсинуациям.

Макдональд изо всех сил старался разоблачить злонамеренность Джесси. Увы, ее безыскусные простые манеры импонировали зрителям, и адвокату было непросто опровергать весь тот вздор, что она наговорила.

— Мисс Маккензи, как вы относились к мисс Бакстер?

Джесси пожала плечами.

— Нормально. Ну разве что она немного задирала нос, но все было хорошо, пока она не нарисовала эту гадость и не подложила мне свинью с брошкой.

В зале послышались смешки, но Кинберви немедленно призвал нарушителей к порядку. Макдональд продолжал:

— А как вам вообще англичане? Нравятся?

На миг задумавшись, Джесси резко мотнула головой.

— Да как-то не очень, сэр.

Отдельные зрители пришли в бурный восторг, и Кинберви пригрозил очистить зал, затем обратился к моему адвокату:

— Tempus fugit[12], мистер Макдональд. Будьте любезны, поторопитесь.

— Конечно, ваша честь. — Макдональд снова обернулся к Джесси. — Мисс Маккензи, позвольте мне подвести итог: по-вашему, эта английская леди — а в неприязни к англичанам вы только что признались — сделала на стене непристойный рисунок и рассчитывала свалить вину на Сибил Гиллеспи.

— Да.

— А позже, когда вы заговорили с ней об этом, она подстроила ваше увольнение: украла брошь и спрятала ее у вас комнате, затем помогла вашим хозяевам ее обнаружить. Верно ли я понял, что вы так считаете?

— Да, сэр.

Макдональд выразительно посмотрел на присяжных.

— Верно ли, что вы просто завидовали мисс Бакстер, особенно тому, что ее любили дочери Гиллеспи?

— Нет, сэр.

— Я утверждаю, мисс Маккензи, что ваши домыслы не имеют под собой никаких оснований.

— Еще как имеют, сэр.

— Я заявляю, что ваши рассказы — выдумка и плод вашего воображения.

— Нет, сэр, — возразила Джесси. — Это никак не возможно, потому что у меня нет воображения.

На этот раз хихикнул даже судья, собирая бумаги, прежде чем объявить окончание слушаний на сегодня.

Итак, версия обвинения была изложена. Конечно, нам повезло, что Кристина не явилась и что судья не допустил к рассмотрению банковские выписки, однако радоваться было рано. Сидя в мрачной камере в глубинах здания парламента, я словно онемела и была на грани отчаяния. Джесси своей последней репликой вызвала к себе расположение зрителей. Не смеялась только сестра Неда: поднявшись, она хмуро застегнула пальто и выскользнула из зала. Мне не удалось встретиться с ней взглядом. Полагаю, Мейбл слышала все претензии Джесси, когда ту увольняли, и сейчас спешила поделиться с братом новыми подробностями. Я опасалась, что свидетельству горничной поверят охотнее. На самом деле ничего подобного между нами не происходило; точнее, происходило, но Джесси все неверно поняла.

Дата добавления: 2015-11-04; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав

  • Оценка предмета отображения
  • АВТОР: Крис Штерн НАЗВАНИЕ: Playing in the BATTLE. БЕТА: Nikki Kaulitz РАЗМЕР/СТАТУС: закончено:) КАТЕГОРИЯ/ЖАНР: romance, humor, angst (немного), action (много!:) РЕЙТИНГ: NC-17 ПЕРСОНАЖИ: Билл, 7 страница
  • Января, 02:46 реального времени
  • Статья 32. Президиум. 1. В период между заседаниями комитета (совета) выборным коллегиальным исполнительным
  • НЕ ДОВОДИ ДО КРАЙНОСТИ, ИЛИ, НАОБОРОТ, ДОВЕДИ ДО НЕЕ
  • Обоснование выбора погрузо-разгрузочных машин
  • Три моих наставника
  • огика курса. А. Ответьте на следующие вопросы:
  • Гражданский кодекс Республики Беларусь 38 страница
  • Задача № 65
  • Париж 1879 года. История французской криминальной полиции (Сюртэ) от Эжена Франсуа Видока до Гюстава Масе
  • Все дело в генах?
  • Дворец Загадок
  • Первое благословение Господне
  • Глава 60. 1 Восстань, светись, [Иерусалим], ибо пришёл свет твой, и слава Господня взошла над
  • Музыка и танец 4 страница
  • аким образом, старость - неизбежный этап развития организма, бо­лезнь - нарушение его жизнедеятельности, которое может возникнуть в любом возрасте.
  • Ботиночки он носит на риман
  • В СВЕТЕ КОНЦЕПЦИИ ОТНОШЕНИЙ
  • И. И. ШНЕЙДЕР. ИЗ КНИГИ "ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ"