12 страница

Верблюд всхрапывает и пытается перевернуться. Левая рука безжизненно болтается на груди. Он облизывает губы и принимается храпеть.
—Сегодня приведу врача, — говорю я. — Приглядишь за ним покуда?
—А то как же, — обиженно отвечает Грейди. — Что я тебе, Черныш, что ли? Кто, как ты думаешь, присматривал за ним этой ночью?
—Ну, что ты, Грейди. Ей-богу, я не хотел. Послушай, если он протрезвеет, не давай ему снова напиться. Я вернусь с врачом.

Врач взвешивает отцовские карманные часы на пухлой ладони, переворачивает и разглядывает через пенсне, а потом открывает, чтобы взглянуть на циферблат.
—Хорошо. Пойдет. Так в чем же дело? — интересуется он, опуская часы в карман жилета.

Мы с ним в коридоре рядом с купе Августа и Марлены. Дверь в купе все еще открыта.
—Нам нужно будет кое-куда прогуляться, — говорю я шепотом.

Врач пожимает плечами:
—Что ж. Пойдемте.

Когда мы выходим из вагона, он поворачивается ко мне:
—Ну, и где же я смогу вас осмотреть?
—Не меня. Моего друга. У него что-то не так с руками и ногами. Ну, и не только. Лучше он сам расскажет.
—Вот как! — говорит врач. — Мистер Розенблют дал мне понять, что у вас проблемы... личного плана.

По мере того, как мы идем вдоль рельсов, выражение его лица меняется. Когда ярко раскрашенные вагоны первой части поезда остаются позади, на лице появляется тревога. А когда мы подходим к разбитым вагонам Передового отряда, ее сменяет отвращение.
—Сюда, — говорю я, запрыгивая в вагон.
—И как, скажите на милость, мне туда забраться?

Из тамбура появляется Граф с деревянными сходнями. Он спрыгивает на землю, подносит сходни к дверному проему и хорошенько прихлопывает. Недоверчиво их оглядев, врач карабкается в вагон, чопорно держа черный чемоданчик прямо перед собой.
—А где пациент? — спрашивает он, щурясь и осматривая вагон.
—Вон там, — отвечает Граф. Верблюд жмется в уголке. Рядом с ним топчутся Грейди и Билл.

Доктор подходит к ним.
—Будьте любезны, оставьте нас наедине.

Прочие обитатели вагона, удивленно бормоча, расходятся и перебираются в дальний конец вагона, откуда наблюдают за нами, вытягивая шеи.

Доктор подходит к Верблюду и устраивается на корточках рядом с ним. Я невольно замечаю, что он старается не касаться коленями пола, чтобы не запачкать брюки.

Почти сразу же он встает и говорит:
—Ямайский имбирный паралич. Вне всяких сомнений.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.
—Что? Что это такое? — хрипит Верблюд.
—Он у вас из-за того, что вы пили ямайский имбирный экстракт, — последние три слова доктор нарочито подчеркивает. — Иначе говоря, джейк.
—Но... Как? Почему? — Верблюд в отчаянии глядит доктору прямо в лицо. — Не понимаю. Я же всю жизнь его пью.
—Да-да. Не сомневаюсь.

Во мне вскипает ярость. Я подхожу к врачу.
—Мне кажется, вы не ответили на вопрос, — говорю я как можно более спокойно.

Обернувшись, врач смотрит на меня сквозь пенсне. Чуть помедлив, он отвечает:
—Причина паралича — крезол, которой использовал производитель.
—Боже праведный, — выдыхаю я.
—Именно.
—Зачем они его добавляли?
—Хотели обойти законодательство, согласно которому ямайский имбирный экстракт следует делать горьким, — повернувшись к Верблюду, он повышает голос. — Чтобы его не использовали в качестве спиртного напитка.
—Это пройдет? — голос Верблюда дрожит от страха.
—Нет. Боюсь, что нет.



У стоящих за моей спиной перехватывает дыхание. К нам подходит Грейди и касается плечом моего плеча.
—Постойте-ка. Вы хотите сказать, что никак не сможете ему помочь?

Врач выпрямляется и засовывает большие пальцы в жилетные карманы.
—Кто, я? Никак. То есть абсолютно.

Он становится похож на мопса, как если бы пытался зажать ноздри одними лишь мышцами лица. Подхватив свой чемоданчик, он направляется к двери.
—Эй, а ну не спешите, — окликает его Грейди. — Если вы ничего не можете сделать, то к кому нам обратиться?

Доктор отвечает, обращаясь в основном ко мне — должно быть, потому, что я платил.
—Найдется, знаете ли, масса людей, которые возьмут у вас деньги и взамен предложат лечение — скажем, масляные ванночки или электрошок, но толку не будет, уж поверьте. Со временем кое-что восстановится, но лишь самая малость, да и то в лучшем случае. Прежде всего, ему не следовало пить. Это, знаете ли, нарушение федерального закона.

Я теряю дар речи. Рот-то у меня, может, и открыт, но что тут скажешь?
—Ну что, всё? — спрашивает он.
—Простите?
—Вам... от... меня... еще... что-нибудь... нужно? — повторяет он мне чуть ли не по слогам, как слабоумному.
—Нет, — отвечаю я.
—Тогда позвольте откланяться, — он поднимает шляпу, осторожно ступает на сходни и спускается. Пройдя с дюжину ярдов, он ставит чемоданчик на землю, вытаскивает из кармана носовой платок и тщательно, палец за пальцем, вытирает руки. Подхватив чемоданчик, выпячивает грудь и уходит, разбив последние надежды Верблюда и унося в кармане часы моего отца.

Когда я возвращаюсь, Граф, Грейди и Билл стоят вокруг Верблюда на коленях. По лицу старика струятся слезы.
—Уолтер, мне нужно с тобой поговорить, — выпаливаю я, ворвавшись в козлиный загончик.
Дамка поднимает голову, видит, что это я, и вновь кладет морду на лапы.

Уолтер откладывает книгу в сторону.
—В чем дело?
—Хочу тебя кое о чем попросить.
—Ну, не тяни, в чем дело?
—У моего друга беда.
—Это парень, у которого паралич?

Ответить получается у меня не сразу.
-Да.

Я пытаюсь присесть на постель, но мне слишком не по себе.
—Ну, говори, не тяни резину, — торопит меня Уолтер.
—Я хочу привести его сюда.
—Что?
—Иначе его сбросят с поезда. Прошлой ночью друзья прятали его за рулоном брезента.

Уолтер смотрит на меня в ужасе.
—Скажи, ты ведь шутишь, правда?
—Послушай, я помню, как тебя трясло, когда меня сюда подселили. И знаю, что он рабочий и все такое, но он старик, и ему плохо, и нужна помощь.
—И что же мы с ним будем делать?
—Держать подальше от Черныша.
—И долго? Всю жизнь?

Я оседаю на край постели. Конечно же, он прав. Мы не можем прятать Верблюда бесконечно.
—Вот черт! — говорю я и хлопаю себя ладонью по лбу. И снова хлопаю, и снова.
—Эй, прекрати! — вмешивается Уолтер. Он садится и закрывает книгу. — Я ведь не просто так спрашивал. Что мы с ним будем делать?
—Не знаю.
—А семья у него есть?

Я резко поднимаю на него глаза.
—Как-то раз он упоминал о сыне.
—Ну, хоть что-то. А ты знаешь, где у него сын?
—Нет. Как я понял, они не общаются.

Уолтер разглядывает меня, барабаня пальцами по ноге. Помолчав с полминуты, он наконец говорит:
—Ладно. Приводи. Только чтобы вас никто не видел, а то всем нам тут всыплют по первое число.

Я буквально столбенею от неожиданности.
—В чем дело? — спрашивает он, сгоняя со лба муху.
—Ни в чем. То есть нет, я хотел сказать спасибо. Большое-пребольшое.
—Послушай, у меня же есть сердце, — говорит Уолтер, откидываясь на раскладушке и вновь принимаясь за книгу. — В отличие от некоторых наших знакомых, к которым мы так привязаны.

Мы с Уолтером отдыхаем между дневным и вечерним представлением, как вдруг в дверь к нам тихонько случат.

Он вскакивает на ноги, опрокидывает деревянный ящик и, чертыхаясь, ловит керосиновую лампу, которая чуть не упала на пол. Я подхожу к двери и беспокойно оглядываюсь на сундуки, уложенные встык вдоль дальней стены.

Уолтер водружает лампу на место и едва заметно кивает.

Я открываю.
—Марлена! — от изумления я распахиваю дверь куда больше, чем собирался. — Чего это вы? То есть я хочу сказать, у вас все в порядке? Может, присядете?
—Нет, — отвечает она. Нас разделяют буквально несколько дюймов. — У меня все в порядке. Но мне нужно с тобой переговорить. Ты один?
—Нет. Ну, не совсем, — я оглядываюсь на Уолтера, который отчаянно мотает головой и размахивает руками.
—Может, зайдешь ко мне? — спрашивает Марлена. — Это ненадолго.
—Да, конечно.

Она разворачивается и, бережно ступая, идет к двери. На ней не туфли, а тапочки. Сев на край, она соскальзывает вниз. Понаблюдав на ней, я с облегчением замечаю, что шагает она пусть и осторожно, но не хромает.

Я закрываю дверь.
—Ох, дружище, — качает головой Уолтер. — Да меня чуть удар не хватил! Чем мы с тобой думаем, к чертовой бабушке?
—Эй, Верблюд! — окликаю я. — У вас там все нормально?
—Угу, — отвечает из-за сундуков слабый голос. — Думаешь, она заметила?
—Нет. Мы вне подозрений. Пока. Но надо нужно вести себя крайне осмотрительно.

Марлена устроилась в плюшевом кресле, закинув ногу на ногу. Когда я вхожу, она, согнувшись пополам, растирает свод подошвы, но, завидев меня, тут же бросает это занятие и выпрямляется.
—Якоб, спасибо, что пришел.
—Не за что, — отвечаю я, снимая шляпу и неловко прижимая ее к груди.
—Садись, пожалуйста.
—Спасибо, — я присаживаюсь на край ближайшего стула и оглядываюсь. — А где Август?
—Они с Дядюшкой Элом встречаются с железнодорожным начальством.
—Что-то серьезное?
—Всего лишь слухи. Поговаривают, что мы сбрасываем с поезда людей. Но они наверняка все утрясут.
—Слухи. Да-да, — я пристраиваю шляпу на колено и выжидательно вожу пальцем по ее краю.
—Ну... вот... я о тебе беспокоилась, — начинает Марлена.
—Правда?
—С тобой все в порядке? — тихо спрашивает она.
—Да, конечно, — отвечаю я, и тут до меня доходит, о чем это она. — Бог ты мой! Вы же все неправильно поняли. Я искал врача не для себя, а для друга, и... вовсе не по этому поводу.
—Ох, — с нервным смешком продолжает она. — Я так рада. Прости, Якоб. Не хотела тебя обидеть. Просто беспокоилась.
—У меня все хорошо. Честное слово.
—А у твоего друга?

Я на миг затаиваю дыхание.
—Похуже.
—Но она выздоровеет?
—Она? — вопрос застает меня врасплох.

Марлена опускает взгляд и принимается ломать пальцы.
—Я думала, это для Барбары.

Я кашляю, потом давлюсь.
—Ох, Якоб. Ах ты, боже мой. Что-то я не то спрашиваю. Полезла не в свое дело. Вот уж право слово. Умоляю, прости.
—Нет. Мы с Барбарой едва знакомы, — я вспыхиваю до корней волос.
—Ничего-ничего. Я знаю, что она... — не закончив фразы, Марлена вновь принимается смущенно ломать пальцы. — Но, несмотря ни на что, человек она неплохой. Вполне порядочная, в самом деле, хотя тебе следовало бы...
—Марлена, — решительно пресекаю ее я, — у меня с Барбарой правда ничего не было. Мы едва знакомы. И за все время знакомства обменялись от силы дюжиной слов.
—Вот как, — говорит она. — Дело в том, что Агги сказал...

С половину минуты мы проводим в мучительном молчании.
—А как ваши ноги, лучше? — спрашиваю наконец я.
—Да, спасибо. — Марлена с такой силой сжимает руки, что костяшки пальцев белеют. Сглотнув, она опускает взгляд. — Я хотела поговорить с тобой кое о чем еще. О том, что случилось в переулке. В Чикаго.
—Это всецело моя вина, — быстро отвечаю я. — Не понимаю, что на меня тогда нашло. Умопомрачение какое-то. Прошу прощения. Уверяю вас, подобное больше никогда не повторится.
—Ох, — еле слышно вздыхает она.

Я ошеломленно поднимаю на нее глаза. Если не ошибаюсь, я умудрился ее обидеть.
—Я не имел в виду... Дело не в том, что вы не... Я только...
—Ты имеешь в виду, что не хотел меня целовать?

Я роняю шляпу и поднимаю руки.
—Марлена, прошу вас, помогите. Не понимаю, чего вы от меня ждете.
—Было бы куда проще, если бы ты не хотел.
—Не хотел чего?
—Не хотел меня целовать, — тихо повторяет она.

Я двигаю челюстью, но поначалу не могу выдавить из себя ни слова.
—Марлена, да что это вы говорите?
—Я... ну, как тебе сказать, — отвечает она. — Не знаю, что и думать. Не могу выкинуть тебя из головы. Понимаю ведь, что это все неправильно, но... Наверное, мне просто хотелось узнать...

Когда я поднимаю на нее взгляд, она уже вся красная, как свекла, и смотрит в пол, сцепляя и расцепляя пальцы.
—Марлена... — я встаю и делаю шаг вперед.
—Думаю, тебе сейчас лучше уйти.

Несколько секунд я не отвожу от нее взгляда.
—Пожалуйста, — добавляет она, не поднимая глаз.

И я ухожу, хотя все во мне протестует.

ГЛАВА 15

День за днем Верблюд проводит за сундуками, лежа на одеялах, которые мы с Уолтером постелили ему на полу. Паралич его достиг такой стадии, что, пожалуй, он не смог бы выползти из своего тайника, даже если захотел бы, но поскольку он ужасно боится, что его поймают, то даже и не пытается. Каждую ночь, когда поезд набирает ход, мы оттаскиваем сундуки и усаживаем его в уголке или укладываем на раскладушку — в зависимости от того, хочется ли ему посидеть или полежать. Уолтер настаивает, чтобы Верблюд лежал на его раскладушке, а я — чтобы на моей постели. Так что я вновь сплю на попоне в углу.

Через несколько дней нашего сосуществования у Верблюда начинается такой тремор, что бедняга не может вымолвить ни слова. Уолтер, вернувшись к полудню в вагон с едой для него, приходит в ужас. Верблюд настолько плох, что Уолтеру приходится разыскать меня в зверинце, но за мной наблюдает Август, и отойти мне не удается.

Ближе к полуночи мы с Уолтером сидим бок о бок на раскладушке, выжидая, когда поезд тронется. Наконец он приходит в движение — и в тот же миг мы вскакиваем и оттаскиваем сундуки.

Уолтер встает на колени, берет Верблюда под мышки и усаживает, после чего вытаскивает из кармана фляжку.

Едва ее заметив, Верблюд тут же переводит взгляд прямо на Уолтера. Глаза его наполняются слезами.
—Что это? — быстро спрашиваю я.
—А сам-то ты как думаешь? — отвечает Уолтер. — Выпивка. Причем хорошая выпивка.

Верблюд дрожащими руками тянется к фляжке. Уолтер, поддерживая его в сидячем положении, отвинчивает колпачок и подносит фляжку к губам старика.

Проходит еще неделя, но Марлена и носа не кажет из своего купе. Я так по ней соскучился, что только и думаю, как бы это ухитриться заглянуть в окошко, чтобы меня не заметили. К счастью, благоразумие берет верх.

Каждую ночь я валяюсь без сна в углу на своей вонючей попоне и проигрываю слово за словом наш последний разговор. Вновь и вновь прохожу тот же мучительный путь, от неверной радости до сокрушительного изгнания. Понятное дело, она только и могла, что меня выгнать, но смириться все равно трудно. Стоит лишь вспомнить — и я прихожу в такое смятение, что извиваюсь и мечусь на попоне, пока Уолтер не начинает возмущаться, что я мешаю ему спать.

Все дальше и дальше. Обычно мы проводим в городе не больше дня, но по выходным иногда останавливаемся и на два. На перегоне между Берлингтоном и Кеокуком Уолтеру, не без помощи изрядной порции виски, удается выведать у Верблюда имя и последнее известное ему место проживания его сына. Во время следующих наших остановок Уолтер сразу после завтрака уходит в город и не возвращается почти до самого представления. В Спрингфилде ему удается наконец установить контакт.

Поначалу сын Верблюда отказывается его забрать. Но Уолтер настаивает. День за днем он вновь и вновь уходит в город, ведет переговоры по телеграфу, и к пятнице сын наконец соглашается встретить нас в Провиденсе и взять старика под опеку. Это означает, что нам придется прятать его за сундуками еще пару недель, но у нас появился хоть какой-то выход. Что несравнимо лучше, чем ничего.

В Террот Милашка Люсинда внезапно отдает богу душу. Придя в себя после ужасного, но недолгого потрясения, Дядюшка Эл берется за организацию подобающего прощания с «нашей возлюбленной Люсиндой».

Через час после выдачи свидетельства о смерти Люсинду укладывают в аквариумный отсек фургона для бегемота и впрягают в него две дюжины вороных першеронов с плюмажами.

Дядюшка Эл взбирается на козлы рядом с кучером, просто вне себя от горя. Миг спустя он щелкает пальцами, и траурная процессия отправляется в путь. Фургон медленно движется по городу, а вслед за ним идут все до единого работники «Самого великолепного на земле цирка Братьев Бензини», которых худо-бедно можно предъявить публике. Дядюшка Эл безутешен, он рыдает и сморкается в красный носовой платок и лишь иногда позволяет себе поднять глаза, дабы оценить, не слишком ли быстро движется процессия и поспевают ли собраться зеваки.

Прямо вслед за фургоном для бегемота идут женщины в черном, прижимая к уголкам глаз изящные кружевные платочки. Я шагаю позади, в окружении рыдающих мужчин с мокрыми от слез лицами. Дядюшка Эл пообещал три доллара и бутылку канадского виски тому, кто выложится больше всех. Такого горя мир еще не видывал: даже собаки — и те подвывают.

На площадь вслед за нами приходит не меньше тысячи горожан. Когда Дядюшка Эл встает на своей колеснице в полный рост, толпа умолкает.

Он снимает шляпу и прижимает ее к груди. Достает из кармана платок и промокает глаза. Разражается душещипательной речью и приходит в такое смятение, что ему еле удается себя сдержать. Речь он завершает словами о том, что сам непременно отменил бы вечернее представление из уважения к покойной. Но не может. Это не в его власти. Он человек чести, а Люсинда, лежа на смертном одре, взяла его за руку и заставила пообещать — нет, поклясться, — что ее близкая кончина не нарушит цирковой программы, и тысячи зрителей, с нетерпением ожидавшие представления, не будут разочарованы.
—Поскольку, в конечном счете... — Дядюшка Эл умолкает, прижав руку к сердцу и жалобно шмыгая носом. Он возводит глаза к небу, и по лицу его струятся слезы.

Женщины и дети в толпе плачут в открытую. Дама в одном из передних рядов прикладывает ладонь ко лбу и падает в обморок, а стоящие рядом мужчины пытаются ее поймать.

Дядюшка Эл с заметным усилием берет себя в руки, но нижняя губа у него все равно подрагивает. Медленно кивнув, он продолжает:
—Поскольку, в конечном счете, наша дражайшая Люсинда прекрасно знала, что несмотря ни на какие препоны... представление продолжается!

На вечернее представление приходит немыслимое количество зрителей — такие дни называют здесь «соломенными», ведь когда все билеты проданы, и мест больше нет, рабочим приходится настилать вокруг манежа солому, чтобы усадить всех желающих.

Дядюшка Эл начинает с минуты молчания. Склонив голову, он пускает слезу и посвящает представление памяти Люсинды — лишь благодаря ее величайшей, полнейшей самоотдаче мы можем продолжать работать перед лицом такой потери. И мы воздадим ей по заслугам — о да, такова наша всепоглощающая любовь к Люсинде, что вопреки обрушившемуся на нас горю мы соберемся с силами, дабы выполнить ее последнюю волю и воздать ей по заслугам. Таких чудес вы еще не видывали, дамы и господа, специально для вас со всех уголков земного шара сюда собрались акробаты, эквилибристы, воздушные гимнасты высочайшего класса...

Проходит около четверти представления, как вдруг в зверинце появляется она. Я ощущаю ее присутствие еще до того, как вокруг меня раздается изумленный шепот.

Опустив Бобо на пол, я поворачиваюсь — ив самом деле вижу ее, просто неподражаемую в розовом наряде с блестками и в головном уборе с перьями. Она снимает с лошадей недоуздки и бросает на землю. Лишь Вооз — вороной арабский жеребец, должно быть, работавший в паре с Серебряным, — остается на привязи, чем весьма недоволен.

Я, словно зачарованный, прислоняюсь к клетке Бобо.

Лошади, рядом с которыми я еженощно качусь из города в город, — в общем-то, лошади как лошади — прямо на моих глазах преображаются. Они раздувают ноздри, фыркают, выгибают шеи и помахивают хвостами. Белые лошади, пританцовывая, сбиваются в одну группу, вороные — в другую. Марлена поворачивается к ним лицом, в каждой руке у нее по длинному хлысту. Помахивая одним из них над головой, она отступает назад, выводя лошадок из зверинца. На лошадках нет ничего — ни уздечек, ни поводьев, ни подпруг. Они просто идут за ней, тряся головами и выбрасывая вперед ноги, словно иноходцы.

Я еще ни разу не видел ее номера — у тех, кто работает за манежем, обычно нет времени на развлечения — но в этот раз ничто не может меня остановить. Заперев дверцу клетки, где обитает Бобо, я проскальзываю в брезентовый туннель, соединяющий зверинец и шапито. Продавец забронированных билетов бросает на меня быстрый взгляд, но, убедившись, что я не коп, возвращается к своим делам. В его туго набитых карманах звенят монетки. Примостившись рядом с ним, я смотрю в дальний конец шатра.

Дядюшка Эл объявляет ее номер, и она выходит на манеж. Крутится, подняв хлысты высоко над головой. Щелкнув одним из них, отступает на несколько шагов назад. К ней тут же устремляются обе группы лошадок.

Марлена направляется к центру манежа, а они, эти брыкающиеся и гарцующие черные и белые облачка, не отстают от нее ни на шаг.

И вот она в самой середине манежа. Едва заметный взмах рукой — и лошадки пускаются вокруг нее рысцой, пять белых, а следом пять вороных. После того как они дважды объезжают вокруг манежа, она щелкает хлыстом. Вороные делают рывок, и вот уже каждая трусит рядом с белой. Еще щелчок — и лошади вперемежку выстраиваются в ряд: черная-белая-черная-белая.

Марлена почти неподвижна, лишь розовые блестки мерцают в свете ярких огней. Вот она выходит в самую середину манежа и пощелкивает хлыстами, подавая лошадям знаки.

Они продолжают скакать по кругу, причем сперва белые обгоняют вороных, а потом вороные — белых, так что они неизменно чередуются по цвету.

По ее команде они останавливаются. Она что-то добавляет, и лошади отворачиваются и ставят передние копыта на край манежа. Они движутся боком, повернувшись к Марлене хвостами и не снимая копыт с бортика. Лишь когда они обходят полный круг, она их вновь останавливает. Они спускаются с бортика и поворачиваются к ней мордами. Она подзывает к себе Ночного.

Это великолепный вороной скакун, пылкий до невозможности, с белой звездой во лбу. Марлена с ним заговаривает, переложив оба хлыста в одну ладонь и протянув ему другую. Он тычется туда мордой, изогнув шею и раздувая ноздри.

Отступив на шаг, Марлена поднимает хлыст. Остальные лошади следят за ней, пританцовывая. Подняв второй хлыст, она слегка им помахивает. Ночной встает на дыбы, изящно изогнув передние ноги. Она что-то кричит, впервые за время выступления повысив голос, и отступает назад. Конь идет за ней на задних ногах и бьет в воздухе копытом. Она обводит его вокруг манежа и позволяет опуститься. Еще один тайный знак — и Ночной кланяется, согнув колено одной из передних ног и вытянув вперед другую. Марлена приседает в реверансе, и зрители приходят в неистовство. Ночной продолжает стоять на одном колене, а Марлена поднимает оба хлыста и щелкает. Остальные лошадки принимаются кружиться на месте.

Публика ликует. Марлена высоко поднимает руку и поворачивается направо и налево, давая зрителям возможность выразить свое восхищение. А потом подбегает к Ночному и изящно присаживается ему на спину. Он поднимается с колен, выгибает шею и увозит Марлену из шапито. Остальные лошади скачут следом, вновь объединившись по цвету и обгоняя друг друга, лишь бы быть поближе к своей повелительнице.

Сердце у меня колотится так, что даже среди рева публики я слышу, как в ушах пульсирует кровь. Меня переполняет, накрывает волной любовь.

Ночью, когда Верблюд до смерти упивается, а Уолтер уже храпит на моей постели, я выхожу из комнатушки и обвожу взглядом спины цирковых лошадей.

Я забочусь об этих лошадках ежедневно. Вычищаю стойла, задаю корм, приношу воду, чищу перед представлением. Всячески балую и похлопываю по шеям. Они — столь же неотъемлемая часть моего окружения, как Дамка, но увидев номер Марлены, я уже не могу относиться к ним по-прежнему. Они стали для меня частью самой Марлены — частью, волею судеб оказавшейся прямо рядом со мной.

Я перебираюсь через загородку и кладу руку на лоснящийся черный круп. Ночной просыпается, удивленно фыркает и поворачивает голову.

Увидев, что это всего лишь я, жеребец вновь отворачивается. Уши обвисают, глаза закрываются, а весь свой вес он перераспределяет на одну из задних ног.

Я возвращаюсь в козлиный загончик и убеждаюсь, что Верблюд дышит. А потом укладываюсь на попону и вижу такой сон о Марлене, за который запросто продал бы душу.

На следующее утро возле раздаточных столов Уолтер пихает меня под ребро:
—Имей в виду!
—Что?

Он показывает пальцем.

За нашим столом сидят Август с Марленой. Они здесь впервые после того несчастного случая.

Уолтер окидывает меня взглядом.
—Ты как, ничего?
—Какие могут быть вопросы, — раздраженно отвечаю я.
—Ну, ладно. Я так, на всякий случай.

Мы проходим мимо вечно бдящего Эзры и расходимся по своим столам.
—Доброе утро, Якоб, — говорит Август, когда я ставлю на стол тарелку и присаживаюсь.
—Август. Марлена, — киваю я им по очереди.

Марлена быстро поднимает взгляд и тотчас же утыкается им обратно в тарелку.
—Как себя чувствуешь в столь чудесный день? — интересуется Август, подцепляя вилкой омлет.
—Неплохо. А вы?
—Прекрасно, — отвечает он.
—А вы, Марлена? — спрашиваю я.
—Намного лучше, спасибо.
—Видел вчера ваш номер, — продолжаю я.
—Правда?
—О, да, — я расправляю салфетку и стелю ее на колени. — Он... даже не знаю, что сказать. Он был великолепен. В жизни не видел ничего подобного!
—Да ну? — Август поднимает бровь. — Никогда-никогда?
—Именно. Никогда.
—Вот те на.

Он смотрит на меня, не мигая.
—А я думал, это благодаря номеру Марлены ты решил у нас работать. Что, Якоб, разве я не прав?

Сердце у меня вот-вот выскочит из груди. Я беру вилку в левую руку, нож в правую — по-европейски, как мама.
—Я соврал.

Я втыкаю вилку в сосиску и начинаю пилить ее в ожидании ответа.
—Прости, что?
—Я соврал. Соврал! — я швыряю нож и вилку с кусочком сосиски на стол. — Что, съели? Понятное дело, я и слыхом не слыхивал о «Братьях Бензини», прежде чем запрыгнул в ваш поезд. Да кто вообще знает о «Братьях Бензини»? За всю свою жизнь я был только в одном цирке — у Ринглингов, и это было потрясающе. Слышите? Потрясающе!

Воцаряется зловещая тишина. Я в ужасе оглядываюсь. На меня таращится весь шатер. У Уолтера аж челюсть отвисла. Дамка прижала уши к голове. Где-то вдалеке ревет верблюд.

Я поворачиваюсь обратно, к Августу. Он тоже вытаращил на меня глаза. Кроме того, у него подергивается ус. Я запихиваю салфетку под край тарелки, размышляя, не набросится ли он на меня прямо через стол.

Глаза у него все расширяются. Я сжимаю под столом кулаки. И вот, наконец, он не выдерживает. Хохочет, схватившись за живот, краснея и задыхаясь. Изнемогает, просто-таки стонет от смеха, пока на глазах не выступают слезы, а губы не начинают дрожать от напряжения.
— Ох, Якоб, — говорит он, размазывая слезы по щекам. — Ох, Якоб. Похоже, я тебя недооценил. — Август отфыркивается и пыхтит, утирая лицо салфеткой. — Ох ты, боже мой, — вздыхает он. — Ох ты, господи. — Наконец он откашливается и берет вилку с ножом. Но, подцепив на вилку кусочек омлета, вновь опускает ее на тарелку, не в силах справиться с очередным приступом смеха.

Все остальные тоже возвращаются к трапезе, но нехотя, вроде той толпы, что собралась, когда я в самый свой первый день в цирке изгонял с площади разбушевавшегося зрителя.
Невольно я замечаю, что бросаемые на меня взгляды исполнены нехороших предчувствий.

С кончиной Люсинды в нашей коллекции уродов наметился существеннейший пробел. И теперь этот пробел надо восполнять: у всех больших цирков есть толстухи, а значит, не обойтись и нам.

Дядюшка Эл с Августом вдоль и поперек прочесывают «Биллборд» (основанный в 1894 г. еженедельный журнал рекламных объявлений. В настоящее время посвящен преимущественно новостям музыки, кинематографа и телевидения) и во время каждой нашей остановки куда-то звонят и телеграфируют, пытаясь найти для нас новую толстуху, но, похоже, одни довольны своим нынешним местом работы, а других смущает репутация Дядюшки Эла. Две недели и десять перегонов спустя отчаявшийся Дядюшка Эл пытается подъехать к даме пышного телосложения из публики. Однако она оказывается старшим офицером полиции, и вместо толстухи Дядюшке Элу приходится довольствоваться фингалом под глазом и приказом немедленно покинуть город.

На сборы нам дают два часа. Артисты тут же перебираются в свои вагоны. Поднятые по тревоге разнорабочие крутятся как белки в колесе. Запыхавшийся и совершенно пунцовый Дядюшка Эл размахивает тростью и лупит тех, кто, на его взгляд, выполняет команды недостаточно быстро. Шатры обрушиваются с такой скоростью, что рабочие не успевают из-под них выбраться, и их товарищам, снимающим соседние шатры, приходится спешить на помощь, пока они не задохнулись или — что, по мнению Дядюшки Эла, куда как хуже — не проковыряли перочинными ножами дырочки, через которые можно дышать.

Загрузив лошадей, я остаюсь в вагоне. Что-то мне не нравятся горожане, столпившиеся вокруг площади. Некоторые вооружены, и под ложечкой у меня неприятно сосет.

Уолтера я давно не видел, и теперь беспокойно хожу туда-сюда мимо открытой двери, осматривая площадь. Чернокожие давно спрятались в вагонах Передового отряда, и я побаиваюсь, что толпа запросто может выместить свой гнев на рыжем карлике.

Проходит час и пятьдесят пять минут с тех пор, как был отдан приказ об отправке, и наконец в дверном проеме возникает его лицо.
—Где тебя, черт возьми, носило? — ору я.
—Это он? — хрипит из-за сундуков Верблюд.
—Да, это он. А ну, забирайся! — маню я его внутрь. — Лучше держаться подальше от этой толпы.

  • SERVICES TYPICALLY OFFERED BY BANKS
  • Предостережение: пророк как предсказатель будущего
  • Часть 3. Как продавать больше - увеличиваем объем покупки
  • Сущность денег
  • КОНЕЦ ОБЩЕСТВА
  • МОЧЕВЫДЕЛИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА
  • Паразитная амплитудная модуляция спектра
  • Herr Klaesner
  • Розробленаними виробнича функціяв економічній науціотримала назвувиробнича функція Кобба-Дугласа.
  • Глава семнадцатая. У Лассау были минуты две, не больше, и он их потратил с толком
  • Определение прототипичности и некатегориальности
  • ОСНОВЫ УЧЕНИЯ ЙОГИ
  • I уровень. 1. Укажите фамилии лиц, начавших борьбу за власть после смерти И.В
  • Б). Составьте оборотно-сальдовую ведомость
  • Уникальная бизнес-стратегия
  • Валентин Константинович Черных 5 страница
  • Глава 7. Тренировки и защиты
  • Концепция роста научного знания К. Поппера и эволюционной эпистемологии. Роль биологических аналогий в трактовке роста знания.
  • Обстоятельства. а) цели— переводится придаточным предложением, вводимым союзом чтобы
  • В 2008г. получила Премию Главы Муниципального Чесменского района.