Часть 2 Цыси 13 страница

Жун Лу прервался, лицо его исказилось гневом, и он поднес правую руку ко рту — сильная рука, сильный рот.

Ань Дэхай задрожал от страха. Он пришел в надежде на поддержку, а на него обрушился шквал обвинений.

— Почтенный, — сказал он, — очень трудно быть евнухом и не подчиняться своему повелителю.

— Однако это можно сделать, — сказал Жун Лу, — и в конце концов вам это зачтется. В каждом человеке, даже в императоре, есть как хорошее, так и плохое. Одно можно уничтожить, а другое развивать. Вы выбрали зло.

— Почтенный, — заикаясь, пробормотал евнух, — я не делал такого выбора… мне никогда не было дано выбирать.

— Вы знаете, что я имею в виду, — сказал Жун Лу резко. — Когда ныне покойный император испытывал боль, вы давали ему опиум, когда он нервничал, вы утешали его недобрыми путями. Короче, научили его искать утешение в пороке всякий раз, как он был озабочен или болен. Он обессилел, прежде чем стать мужчиной, и не мог наслаждаться жизнью в полной мере.

Ань Дэхай не был трусом, но не был и глупцом. Пришло время использовать опасное оружие.

— Почтенный, если мужские качества императора ставятся под сомнение, как же это он породил сына, и притом такого крепкого, как молодой император?

На лице Жун Лу не дрогнул ни единый мускул. Он пристально смотрел на евнуха.

— Если императорский дом падет, — сказал он, — то с ним падете и вы, и я, а с нами и династия. Следует ли нам губить молодого человека, в коем заключена единственная наша надежда?

Так Жун Лу отклонил кинжал, занесенный главным евнухом. А главный евнух понял, что лучше иметь верного союзника, чем врага, и притворился удивленным.

— Я пришел сюда с просьбой о защите от гнева императрицы. В чем дело, я не знаю, началось все с игрушки, которую Ли Ляньинь забыл купить молодому императору. Я не понимаю, как ничтожная вещь может стоить человеческой жизни.

Жун Лу устало провел рукой по глазам.

— Я попрошу за тебя, — пообещал он.

— Почтенный, это все, о чем я прошу, — главный евнух почтительно поклонился и быстро пошел прочь. Его коварный и жестокий вопрос просвистел как меч, но Жун Лу сумел увернуться.

Жун Лу долго еще сидел в одиночестве. Его нежная жена тихонько пришла посмотреть на него и снова ушла, не осмели-1 ваясь заговорить. Молодая женщина прекрасно знала, что он никогда не полюбит ее настоящей любовью, но она любила его всей душой. Ей хватало его мягкой приветливости, нежности, любезности. Он никогда не был близко к ней, даже когда спал рядом и держал в своих объятиях. Она не боялась его, поскольку уверена была в его неизменной доброте. Но разрушить стену между ними была не в силах.

Ночь приближалась к концу, и тревога заставила Мэй пересилить стеснительность. Она подошла к мужу беззвучными шагами и положила руку на его плечо так легко, что он не почувствовал.

— Уже светает, — нежно сказала она, — а вы еще не ложились.

Жун Лу вздрогнул и повернул к ней лицо, и такая невыносимая боль была в нем, что она обвила руками его шею.

— О, любимый, что случилось?

Он весь напрягся и в следующее мгновение освободился от ее объятий.

— Старые заботы, — пробормотал он, — старые проблемы, которые никогда не разрешить! Глупо думать о них. Пойдем спать.



Бок о бок они пошли по коридорам к своим комнатам. У двери в ее спальню Жун Лу попрощался, спросив как бы между прочим:

— Как ты себя чувствуешь, лучше, чем в первый раз?

Она опять была беременна.

— Благодарю, я чувствую себя хорошо, — грустно сказала она.

Он улыбнулся и нежно промолвил:

— Тогда у нас будет дочка. Я хорошо помню сказки, что слышал в детстве. Обычно мальчики досаждают матерям. Они слишком воинственно себя ведут в утробе.

— А будете ли вы рады, если я рожу девочку? — спросила она.

— Конечно, если она будет похожа на тебя, — он ласково погладил ее по плечу и удалился.

На следующий день, когда водяные часы отмерили третий час пополудни, евнух Ли Ляньинь, проявлявший с утра необычайное рвение, дабы угодить Матери императрице, объявил ей, что Верховный советник Жун Лу просит аудиенции.

Она сразу же ответила:

— Я всегда рада приветствовать родича. Вели ему прийти сейчас- Вскоре Жун Лу появился в Зале аудиенций, где она приняла его, сидя на троне. Императрица приказала евнуху отойти, а Жун Лу велела встать с колен и сесть около трона.

— Умоляю тебя, оставь этикет, поговорим просто, как близкие люди. Скажи, что у тебя на сердце. Ты ведь знаешь, что я для тебя все та же.

Голос ее звучал спокойно, но Жун Лу выглядел встревоженным. Он осмотрелся по сторонам, не колышется ли где занавеска, не навострил ли уши Ли Ляньинь. Но нет, евнух сосредоточенно читал книгу, занавески не двигались. Зал был огромный. Только находясь рядом с троном, можно было слышать голос любимой, такой тихий и нежный. Однако Жун Лу ограничился долгим взглядом, в который вложил страсть и любовь. Правой рукой Жун Лу зажимал рот.

— Убери руку ото рта, — попросила она.

Рука упала, и стало видно, что он до крови закусил нижнюю губу.

— Твои зубы, — сказала она, — слишком сильные, как у тигра. Побереги себя, умоляю, не кусай так жестоко губы.

Он заставил себя отвести взгляд от ее глаз.

— Я пришел поговорить об императоре.

Он специально заговорил о сыне, только так можно было усмирить страсть любимой.

— Что с ним? — вскричала она. — Что-то не так?

Путы любви ослабли, но невидимая с^вязь между ними не прерывалась.

— Я недоволен и обеспокоен. Евнухи развращают юношу. Вы знаете, что я имею в виду, ваше высочество. Вы сами видели, как они обрекли на гибель покойного императора. Вашего сына надо оградить от разложения, пока не поздно.

Она зарделась и молчала какое-то время, затем спокойно произнесла:

— Я рада, что ты беспокоишься о моем ребенке, как родной отец. Я тоже озабочена, но, будучи всего лишь женщиной, мало что могу сделать. Могу ли я говорить о пороках, о которых мне не следует знать? Это — мужское дело.

— Поэтому я и пришел. Я советую вам обручить сына. Пусть он выберет девушку, которая ему нравится, с вашего согласия, конечно. Он слишком молод, надо подождать со свадьбой еще два года, пока ему не исполнится шестнадцать. Но осмеливаюсь сказать, что образ избранницы удержит его от порока.

— Откуда ты это знаешь? — поинтересовалась она.

— Знаю, — сказал Жун Лу, отказываясь от объяснений. Она попыталась поймать его взгляд, но он отвернулся. Она вздохнула, уступая его упрямой порядочности.

— Хорошо, я сделаю так, как ты велишь. Пусть будут созваны девушки. Надо их подготовить, как готовили когда-то меня. О, Небо, как быстро прошли годы. Теперь я, как когда-то вдовствующая императрица, буду сидеть рядом с императором и смотреть за его выбором! Ты помнишь, как я ей не понравилась?

— Вы завоевали ее потом, как завоевываете всех, — пробормотал Жун Лу, все еще не поворачивая головы к любимой.

Она мягко засмеялась, собираясь сказать что-то озорное, но удержалась и поднялась с трона, снова превратившись в императрицу.

— Хорошо, пусть будет так, родич! Благодарю тебя за совет.

Она сказала это громко и отчетливо. Ли Ляньинь, стоявший в отдалении, услышал, сунул книгу за пазуху и подошел, чтобы сопроводить Верховного советника. Жун Лу склонился до самого пола. Мать императрица наклонила голову в знак прощания.

Тем временем главный евнух не находил себе места. Он-то всегда считал свое положение таким же устойчивым, как и сам трон. Императоры умирали и приходили новые, но евнухи оставались, и над всеми евнухами стоял главный евнух. Однако Мать императрица гневалась на него! Он был потрясен, чувствовал неуверенность, ему страстно хотелось убежать за стены Запретного города, где он провел жизнь.

— Увы, я не знаю жизни там, в большом мире, — бормотал евнух. Но была у Ань Дэхая старая мечта, в которой он боялся признаться. Теперь, поразмыслив, он отправился с нею к императрице.

Ваше высочество, я знаю, что законы двора не позволяют евнуху покидать столицу. Однако все эти годы я тайно желал проплыть на юг по Великому каналу и посмотреть чудеса нашей земли. Умоляю, разрешите мне осуществить мечту всей моей жизни. Я непременно вернусь.

Услышав эту просьбу, императрица призадумалась. Она знала, что ее частенько втихомолку порицают принцы, министры и придворные дамы за то почтение, которое она оказывает евнухам. Только раз в истории династии евнухи достигали такой власти. Это было два с половиной века назад, когда император Шуньчжи позволил евнухам заправлять делами во дворцах. Этот император, любивший книги, погруженный в свои мысли и мечтавший стать монахом, был обманут алчными могущественными евнухами.

Однажды принц Гун, ничего не говоря, положил перед императрицей книгу, в которой рассказывалась история царствования евнухов императора Шуньчжи. Книга взволновала ее не на шутку — она то бледнела, то краснела. Так же без слов книга была возвращена принцу Гуну. Она строго смотрела на него, но он не поднял головы, не встретился с нею взглядом.

Прочитанное заставило императрицу поразмышлять над ' нынешней властью евнухов. Она использовала их как шпионов, щедро вознаграждая за передаваемые ей слухи и сплетни. Особенно выделяла она Ань Дэхая, главного евнуха. Он был не только предяч ей, но и красив, одарен талантом актера и музыканта, он умел разгонять облака грусти в ее душе. Нет, она не винила себя в том, что потворствовала евнухам. Ведь она, увы, женщина, а когда правит женщина, то нет никого, кому можно доверять. Мужчина, сидящий на троне, тоже имеет врагов, но у него есть и соратники. Женщина не может их иметь. Шпионы были вынужденной необходимостью, только так она могла нанести удар прежде, чем враг начнет что-либо подозревать.

— В какое трудное положение вы меня ставите, — воскликнула императрица:- Если я позволю вам поехать, то меня обвинят в нарушении закона и традиции.

Он грустно вздохнул.

— Я пожертвовал своим мужским естеством, у меня не может быть жен и детей, и ко всему прочему я как узник должен буду провести жизнь в этих стенах.

Он был достаточно молод и красив. Внушительная осанка, гордое и смелое выражение лица выделяли его среди других евнухов. Разврат и излишества в еде отложили отпечаток на его внешность — он обрюзг и стал слишком тучен. Однако голос оставался мелодичным и не писклявым, как у других евнухов. Он говорил с классическим совершенством, чеканя каждое слово. Кроме того, Ань Дэхай обладал редкой грацией.

Императрица и сейчас любовалась им, сочувствовала этому, в общем-то обездоленному человеку. Вспомнив его верность, умные советы, умение развлечь ее, она уступила.

— Я могла бы, — сказала императрица задумчиво, изучая золотой щиток, покрывающий ноготь мизинца на ее левой руке, — могла бы послать тебя в южный город Нанкин наблюдать, как там ткутся императорские ткани и гобелены. Я заказала специальные ткани для моего сына императора ко дню женитьбы и восхождения на престол. Ткачи получили точные указания, однако я знаю, как легко можно допустить ошибки. Помню, нанкинские мастера прислали рулоны желтого атласа, который оказался слишком бледным, чтобы украшать императора. Да, отправляйся туда и позаботься, чтобы по крайней мере желтый цвет был бы истинно золотым, а голубой не тусклым. Ты же знаешь, что светло-голубой мой любимый цвет.

Разрешив таким образом эту трудную задачу, императрицат как обычно не позволила себе упустить ни одной мелочи, ни одной возможной ошибки. Она д§лжна быть чиста перед теми, кто каждую минуту был готов укорить ее. Через несколько дней главный евнух отбыл в Нанкин. Его сопровождала свита на шести огромных баржах, каждая под императорскими знаменами. На той барже, где находился Ань Дэхай, красовались знаки отличия Дракона. Когда баржи проплывали через большие и малые города на Великом канале, чиновники, завидев знамена и знаки отличия, спешили с богатыми дарами к Ань Дэхаю. Он принимал почести, как будто был императором. Надменный евнух требовал взятки не только деньгами, но и красивыми девушками. Да, он был евнухом, но развлекался с несчастными самыми пакостными способами. О баржах шла слава как о вертепах зла. Евнухи, сопровождавшие Ань Дэхая, не отставали от своего начальника.

Дурная слава о караване достигла севера и ушей принца Гуна. Обобранные чиновники посылали тайные донесения ему, зная, как императрица благоволит к евнухам. Доносами не гнушались и некоторые евнухи, ненавидевшие Ань Дэхая. Обиженные или несправедливо наказанные, они отсылали доносы Цыань, Вдовствующей императрице. Цыань, обдумав положение, послала за принцем Гуном, а когда тот пришел к ней, вздохнув, промолвила:

— Я редко восстаю против того, что делает кузина, она — большое яркое солнце, а я рядом с ней — бледная луна. Однако я всегда сожалела, что она благоволит к евнухам, в особенности к этому Ань Дэхаю.

Принц Гун понял, что до нее дошли слухи о бесчинствах главного евнуха. Он смело заявил:

— Пришло время, ваше величество, преподать императрице урок. С вашего позволения я арестую этого мерзкого Ань Дэхая и прикажу обезглавить его. Когда его голова покатится в пыль, обсуждать его поведение будет бессмысленно.

Вдовствующая императрица слабо вскрикнула и прижала руки ко рту, изображая ужас.

— Я не хочу убийства, — проговорила она слабым и прерывистым голосом.

— Только так можно избавить двор от фаворита, так всегда было в истории, — убеждал ее принц Гун. Она поразилась его спокойствию и уверенности.

— К тому же, — продолжал он, — Ань Дэхай совратил два поколения императоров. Наш покойный император был развращен этим самым евнухом еще в юности. А теперь я слышу — нет, вижу собственными глазами, что нашего молодого императора ведут по тому же порочному пути. Шутовски переодетого, его водят ночью по улицам, в публичные дома и непристойные театры.

Вдовствующая императрица вздохнула и пробормотала, что это не ее ума дело, после чего принц Гун задал смелый вопрос:

— Если, ваше величество, я подготовлю указ, подпишете ли вы его и приложите вашу собственную императорскую печать?

Она вздрогнула, ее хрупкое тело затрепетало.

— Как?.. А что скажет кузина, — прохныкала Цыань.

— Что она может сделать вам, ваше величество? — убеждал ее принц Гун. — Весь двор, вся страна не поймет ее, если она притронется к вам или скажет слово в осуждение.

Убежденная принцем, Цыань подписала указ, незамедлительно отправленный с курьером.

К этому времени Ань Дэхай уже миновал Нанкин и достиг небесного города Чанчжоу. Там он поселился в огромном доме богатого торговца и начал требовать дань с жителей города, прося деньги, сокровища и красивых девушек. Жители пришли в ярость, однако никто не смел отказать евнуху, поскольку с ним были шесть сотен вооруженных людей. Только городской голова осмелился пожаловаться. Он послал тайный донос принцу Гуну, в котором описал оргии и злодейства высокомерного евнуха. Именно этому чиновнику принц Гун направил тайный указ о смерти Ань Дэхая.

Городской голова пригласил Ань Дэхая на роскошный пир, где, как он сказал, будут самые красивые невесты города. Главный евнух с нетерпением стал готовиться к этому пиршеству. Как только он вошел в зал дворца городского головы, его окружили вооруженные люди, схватили и поставили на колени… Евнухи и стражники были задержаны во внешнем дворе. Городской голова показал ему указ о смерти, объявив, что исполнит его немедленно. Ань Дэхай завизжал, что на указе стоит печать только Вдовствующей императрицы, а не Матери императрицы, настоящей правительницы. Но городской голова ответил:

— По закону обе едины, и я не признаю одну из них выше другой.

С этими словами он поднял руку и ткнул вниз большим пальцем сжатого кулака. По этому знаку палач шагнул вперед и отрубил голову Ань Дэхаю одним взмахом палаша. Голова тяжело упала на пол, череп треснул, а мозги выплеснулись.

Когда до императрицы дошла страшная весть о смерти верного слуги, она впала в такую ярость, что проболела четыре дня. Она не спала и не ела, ее сжигала ненависть к кузине, а еще больше к принцу Гуну.

— Только он мог сделать львицу из этой мыши! — кричала она своему евнуху, собираясь обезглавить самого принца Гуна.

Ли Ляньинь, перепугавшись, тайно отправился к Жун Лу.

Опять Жун Лу без промедления и церемоний пришел во дворец и встал в дверях спальни, где Цыси металась на кровати. Их разделяла занавеска. Он заговорил, и его голос был холоден и спокоен:

— Если вы цените свое положение, то не будете ничего предпринимать. Встаньте, приведите себя в порядок и как ни вчем не бывало покажитесь двору. Действительно, главный евнух был источником величайшего зла, а вы покровительствовали ему. Правда и то, что вы нарушили закон и обычай, дав ему позволение выехать из столицы.

Она молча слушала его рассудительный голос, затем заговорила, умоляя понять ее:

— Ты знаешь, почему я подкупаю евнухов. Я одна в этих дворцах… одинокая женщина.

На это он сказал только одно слово:

— Высочайшая…

Она ждала, но больше не услышала ничего. Жун Лу ушел.

Тогда она, наконец, поднялась, позволила омыть и обрядить себя, немного поела. Ее дамы молчали, никто не осмеливался заговорить, но она, казалось, не замечала их. Затем императрица пошла в библиотеку и в течение многих часов читала донесения, разложенные на столе. Когда с этим было покончено, она послала за Ли Ляньинем и сказала ему:

— С сегодняшнего дня ты главный евнух. Но твоя жизнь зависит от твоей верности мне и только мне одной.

Тот был вне себя от радости и, подняв голову от пола, где он почтительно стоял на коленях, поклялся в верности.

Но императрица не успокоилась. Ее ненависть к принцу Гуну росла. Он продолжал нести службу, но она не выносила его и выжидала момент, когда сможет нанести удар.

Дела делами, однако Цыси не забыла совет Жун Лу обручить поскорее молодого императора. Она долго обдумывала предложение своего родича. Оно ей все больше нравилось по одной тайной причине, которую знала лишь она одна. Ее сын, прекрасный и гордый мальчик, глубоко ранил ее сердце. Но об этой боли она ни с кем не могла говорить, даже с Жун Лу. А дело было в том, что сын с детства предпочитал дворец Сакоты, Вдовствующей императрицы, дворцу своей матери. Когда он был еще ребенком, он каждую свободную минуту убегал из своего дворца к Вдовствующей императрице. Теперь он вырос, но все равно много раз она или посылала за ним, или сама шла к нему, а он оказывался во дворце Сакоты.

Слишком гордая, чтобы показать недовольство, Цыси никогда не упрекала сына, но в душе горевала, что сын предпочитает ей другую. Она любила его яростным чувством собственницы. Ей так хотелось расспросить его, но она боялась услышать правду. Цыси не решалась посоветоваться даже с Жун Лу. Да и о чем советоваться, она и так понимала, почему ее сын часто уходил в другой дворец и оставался там подолгу, а к ней приходил лишь по вызову и старался не задерживаться. Детская жестокость! Она, его мать, вынуждена была часто идти против его воли, она должна учить его и готовить к будущему, должна создать императора и мужчину из пока еще сырой глины, а он сопротивлялся. А его приемная мать, эта мягкая Сакота, принимала и любила его. Таким образом он был веселым ребенком, безалаберным мальчиком, задиристым юношей. Она уступала любому его капризу, потому что не несла за него ответственность.

Ревнивый гнев бушевал в душе императрицы. Может быть, Сакота и купила ему ту игрушку, иностранную повозку, и спрятала ее в своих комнатах, где он мог играть с ней тайно. Было ли так на самом деле? Несомненно, ибо сегодня утром после аудиенции сыну не терпелось оставить ее, он торопился покончить со своими обязанностями. Однако она заставила его остаться и устроила ему форменный допрос, пытаясь узнать, слушал ли он донесения, представленные в тот день. Конечно, он не слушал их и на ее вопросы, полные упрека, отвечал противным голосом:

— Неужели я каждый день должен выслушивать и запоминать, что бормочет сквозь бороду какой-нибудь старик?

Этот дерзкий ответ разгневал Цыси, кровь бросилась ей в голову, и она отвесила сыну пощечину. Он не двинулся и не сказал ни слова, но с яростью в упор посмотрел на нее. На щеке появилось красное пятно. Затем молча он неловко поклонился, повернулся и ушел. Несомненно, он сразу отправился к своей приемной матери. Несомненно, Сакота утешала и ублажала его, говорила, что у его матери крутой нрав, вспоминала, что Ехонала часто била ее в детстве, потому что Сакота была слабее.

При этой мысли гордая Цыси внезапно зарыдала. Если сердце сына принадлежит другой, то что же есть на этом свете у нее? А ведь ради него она пожертвовала своей жизнью, сберегла для него страну, удержала для него Трон.

Горькие слезы безудержно струились по щекам. Цыси несколько раз вздохнула, высушила слезы платком, прикрепленным к дорогой пуговице на платье, и принялась раздумывать, как вернуть сына. Сакоту надо заменить другой женщиной, молодой и прекрасной, женой, которая приворожит мужчину, уже просыпавшегося в сыне — юноше. Да, совет Жун Лу мудр и хорош. Она обручит сына, но не из-за евнухов. Она должна отнять сына у мягкой молчаливой женщины, ее кузины.

«Я не позволю Сакоте быть матерью при моем сыне. Сако-те, которая смогла родить всего лишь слабоумную девочку!»

И как всегда гнев придал ей силы, она хлопнула в ладоши, призвала евнуха и послала его за Ли Ляньинем, главным евнухом. Расторопный Ли за один час распорядился устроить смотр девушек, назначил день и место смотрин и условия допуска к смотру. В смотре не могли участвовать девушки, не принадлежавшие к императорским маньчжурским кланам. Возраст тоже оговаривался — не старше императора более чем на два года. И это было мудро, ибо тогда жена сможет вести и направлять мужа, но при этом еще не успеет отцвести.

Главный евнух знал вкусы молодого императора и попросил для подготовки шесть месяцев. Но Цыси укоротила срок подготовки до трех месяцев.

С этим вопросом было покончено, теперь ей надо подумать о делах государственных, которые не оставляли ее в покое. Более всего ей докучало продолжающееся упрямство западных захватчиков, которые хотели иметь представителей у трона Дракона, но отказывались повиноваться законам вежливости и смиренности, предписывающим иностранцам падать ниц в присутствии императора. Ее раздражали эти требования европейцев.

— А как, — спрашивала она, — можем мы принимать посланников, которые отказываются вставать на колени? Должны ли мы подвергнуть поруганию трон Дракона, позволив тем, кто ниже нас, стоять перед нами?

Как обычно она игнорировала проблемы, которые не могла разрешить. Однажды член Совета цензоров попросил составить доклад трону в пользу иноземных посланников, но она отказала. Он выслушал, что вопрос об иноземных посланниках не нов и так просто его не решить. Она читала в книгах, что двести лет назад посланник из России потребовал права стоя разговаривать с императором, а не лежать у его ног. Ему было отказано, и посланник вернулся в Россию, так и не увидав правившего тогда императора. Да, действительно, однажды посланник из Голландии подчинился императорскому обычаю и встал на колени, когда обращался к трону, но он был единственным среди этих гордецов. Верно, что английская миссия под предводительством лорда Маккарти получила разрешение появиться перед предком Цяньлуном с глубокими поклонами, не вставая на колени и преклонив голову к земле. Но эта встреча происходила в шатре в императорском парке, а не в самом дворце. Позднее другой английский лорд Амхерст не смог выполнить свою миссию, поскольку император Цзяцин, правивший тогда, настоял на должном почтении к трону. По этой же самой причине, рассуждала Цыси, отвечая цензору, император Даогуан и покойный император Сяньфэн никогда не принимали западных посланников. Как же она может сделать то, что они считали невозможным. Всего пятнадцать лет назад, напомнила она цензору, который проявлял слишком большую готовность услужить иностранцам, собственный тесть принца Гуна, почтенный аристократ Вэй Лин, убеждал американского министра Уорда, что, будь он посланником Китая в Соединенных Штатах, он был бы готов жечь благовония перед президентом Соединенных Штатов, поскольку любому правителю великого народа надо оказывать такое же уважение, как и самим богам. Но американец не согласился и поэтому принят не был.

— Я не позволю приблизиться к трону Дракона никому, кто не проявит полного уважения, — непреклонно заявила Цыси. — Эта уступка только поощрит мятежников.

В душе она твердо решила не допустить иностранцев в Запретный город. Они и так с каждым днем все больше докучали. Она вспомнила великого генерала Цзэн Гофэня, теперь покойного, который рассказывал ей, как народ города Чанчжоу поднялся против иностранных священников, разрушая их дома и храмы и выгоняя из города, поскольку те учили, что молодые не должны повиноваться родителям и почитать богов, а должны поклоняться только одному иностранному богу. Она вспомнила, как глубоко оскорблены были жители Тяньцзиня, когда французские посланники превратили один из храмов в консульство, вынесли оттуда фигурки богов и бросили их на кучу навоза, как будто они были мусором.

В свое время Цыси не обратила внимания на эти, как она считала, мелочи. Теперь же приходилось относиться к иноземцам как к величайшей опасности, угрожавшей ее государству. Христиане свободно передвигались по стране, проповедуя свою веру. Их надо остановить. Христианские женщины еще опаснее мужчин. Они не сидят как китайские жены за воротами своих домов, нет, они разгуливают свободно повсюду, а в присутствии мужчин ведут себя хуже падших женщин. И эти люди смеют объявлять своего бога единственным. Сотни лет последователи Конфуция, Будды и Лаоцзы жили вместе в мире и согласии, каждый уважал чужих богов и чужие учения. А христиане — нет, они выбрасывают всех богов, кроме своего. Теперь-то известно, что за миссионерами идут торговцы и военные корабли.

Принцу Гуну императрица сказала так:

— Рано или поздно нам предстоит избавиться от иностранцев, и прежде всего от христиан.

Но принц Гун, всегда очень осторожно подходивший к вопросу об иностранцах, снова предостерег:

— Ваше высочество, вспомните, пожалуйста, об оружии, которым они обладают. Разрешите мне с вашего позволения составить свод правил, регулирующих жизнь христиан в Китае.

Она дала ему такое разрешение, и вскоре он принес ей проект, содержащий восемь правил. Императрица приняла его почтительные поклоны и заметила:

— Сегодня у меня болит голова. Прочтите сами, что вы написали, поберегите мои глаза.

Цыси закрыла глаза.

— Ваше высочество, со времени восстания тяньцзинских китайцев против французских монахинь я считаю, что христиане не могу брать в приюте детей, не обращенных в их веру.

Она кивнула в знак одобрения, не открывая глаз.

— Я также считаю, — продолжил принц Гун, — что китайским женщинам нельзя позволить сидеть в иностранных храмах в присутствии мужчин. Это противоречит нашим обычаям и традиции.

— Этот пункт соответствует понятиям пристойности, — заметила императрица.

— Далее, — продолжил принц Гун. — Иностранные миссионеры не должны выходить за пределы своей деятельности, то есть они не должны защищать обращенных в свою веру от законов нашей страны, если эти люди совершат преступление. Иностранные священники не должны вмешиваться, как они делают сейчас, в судьбы обращенных, если те попадают под суд.

— Вполне разумно, — одобрила императрица.

— Я настаиваю, — продолжал принц Гун, — чтобы миссионеры не брали на себя привилегии официальных лиц и посланников своих стран.

— Конечно же, нет, — согласилась Цыси.

— А недостойные субъекты не должны укрываться в их церквах, чтобы избежать заслуженного наказания.

— Правосудие не должно иметь препятствий, — заявила императрица.

— Эти требования я изложил западным посланникам, проживающим здесь, в нашей столице, — сказал затем принц Гун.

— Это, конечно же, мягкие требования, — заметила императрица.

— Ваше высочество, — серьезное лицо принца стало еще строже. — Я с горестью должен сказать, что иностранные посланники их не приняли. Они настаивают, чтобы все иностранцы по-прежнему были свободны в передвижениях и в делах. Более того, они даже отказались читать мой документ, хотя он был разослан в их посольства по всем правилам вежливости. Есть только одно исключение. Ответил посланник Соединенных Штатов — единственный, хотя ответил несогласием, но по крайней мере вежливо.

Мать императрица не смогла сдержать бурных чувств, услышав о таком чудовищном оскорблении. Она широко раскрыла глаза, в негодовании стиснула руки и, поднявшись с трона, нервно стала ходить по залу, шепча гневные слова.

Внезапно она остановилась и оглянулась на принца Гуна.

— Сказали ли вы им, что они хотят построить внутри нашего государства иностранное государство? — Нет, они хотят создать много государств, ибо каждая из их религий устанавливает свои собственные законы на нашей земле, невзирая на наше государство и наши законы.

Принц Гун ответил со скорбным терпением:

— Ваше высочество, я говорил со всеми посланниками, которые здесь находятся.

— А спросили ли вы у них, — вскричала Мать императрица, — что бы они сделали с нами, если бы мы отправились в их страны и отказались повиноваться их законам, настаивая на нашей собственной свободе?

— Я спросил, — ответил принц Гун.

— И что же они вам ответили? — Из ее глаз летел огонь, щеки пылали.

Они сказали, что нельзя сравнивать их цивилизацию и нашу, что наши законы варварские, бесчеловечные по сравнению с их законами. Они вынуждены защищать своих собственных граждан от наших законов.

  • ГЛАВА 6. — Лили, пожалуйста, стой спокойно
  • Сердечная недостаточность
  • День песни
  • ВЫБОР ЦЕЛЕВЫХ СЕГМЕНТОВ РЫНКА
  • Допускаются: Галоша и Калоша; нОль и нУль; тОннель и тУннель; матраЦи матраС.
  • Ответ, 152.
  • Досрочное прекращение полномочий представительного органа
  • САРА, ВОЗЛЮБЛЕННАЯ”.
  • Физиотерапевтическое лечение
  • Конституционные характеристики государства
  • Позитивные ожидания
  • Чем вы занимались? Опишите свою жизнь по основным вехам?
  • ТРИНАДЦАТЫЙ ВОПРОС
  • LITRU.RU - Электронная Библиотека 6 страница
  • Вентиляторы
  • Книга предоставлена группой в контакте "Ольга Горовая и другие авторы журнала САМИЗДАТ" ://vk.com/olgagorovai 10 страница
  • Корпоративный дизайн
  • ИНСТИТУТ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА И СРАВНИТЕЛЬНОГО ПРАВОВЕДЕНИЯ 23 страница
  • Своя газировка
  • Реорганизация