Глава третья. Берлин весело взглянул на Турецкого и сказал:

ЧЕРНАЯ «МАЗДА»

Берлин весело взглянул на Турецкого и сказал:

— Я из тех людей, которые — если им представится возможность говорить — будут говорить долго и утомительно. Я из породы болтунов, Александр Борисович.

— А я люблю послушать, — ответил ему Турецкий.

— Правда? А разве работа вас не ждет?

— А вы и есть моя работа, Борис Григорьевич. — Турецкий стряхнул с сигареты пепел, прищурился и спросил: — Итак, какое отношение вы имеете к покушению, в котором погибли Казанский, Краснов и Самойлов?

— Никакого. Я уже говорил об этом следователю, который вел допросы до вас.

Турецкий кивнул:

— Да, я знаю. Вы также утверждали, что в момент убийства были с женой в ресторане «Зеленая лагуна».

— Утверждал. Ну и что?

— Мы встретились с официантами и менеджерами ресторана, работавшими в тот вечер. Никто из них вас там не видел.

Берлин нервно передернул плечами:

— В ресторане постоянный полумрак. Они могли меня не разглядеть.

— Вас? Не разглядеть? — Турецкий усмехнулся и покачал головой. — Это было бы слишком фантастично. В этом ресторане у вас репутация одного из самых щедрых клиентов. Маловероятно, чтобы вас не заметили.

Берлин нахмурил лоб:

— Помнится, в тот вечер у меня было раздражение кишечника, и я постоянно бегал в туалет. Возможно, официант подходил к нашему столику в те моменты, когда меня поблизости не было. Кстати, расплачивалась в тот вечер за ужин моя жена. Я это прекрасно помню. А мою жену персонал не знает. Обычно я ужинаю в «Зеленой лагуне» с партнерами по бизнесу или друзьями. Устраивает вас такое объяснение?

— Меня — да. Но суду оно может показаться неправдоподобным. В вашем кабинете нашли радиоустройство. Вы связывались по нему с сотрудником безопасности вашего офиса Кизиковым?

Берлин провел ладонью по волосам.

— М-м… Видите ли, Александр Борисович… Вашему предшественнику я сказал, что это устройство мне подкинули. Но потом я припомнил, что у меня в кабинете действительно могло быть такое устройство. Иногда, когда я выезжаю на деловые переговоры, меня сопровождают охранники. Иногда мне приходится координировать их действия. Или вернее: им— мои. Но я пользуюсь радиоустройством настолько редко, что и забыл о том, что оно у меня есть.

— Допустим. Допустим, что так оно и было. Но…

— Хотите я скажу вам истинную причину моего ареста? — неожиданно выпалил Берлий. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Причина в том, что власть на меня разозлилась. Да-да! Именно так! И травит меня из-за моего интервью, в котором я критиковал президента, его окружение и его действия.

— О каком интервью идет речь?

— Интервью в газете «Честные известия». Я тогда сказал, что люблю Россию, но действия правительства и взгляды населения не вызывают у меня оптимизма. К примеру, вы знаете, что уровень поддержки политических свобод в стране, в том числе свободы слова и шествий, составляет, по опросам, процента два-три? Ценность этих свобод в массах низка! Но все это связано с недоразвитостью демократического мышления.

Турецкий задумчиво посмотрел на Берлина и спросил:

— В чем же именно вы не согласны с нынешней властью?

— Хотите по пунктам?



— Сделайте одолжение.

Берлин поднял руку и стал загибать пальцы:

— Первое. Она фээсбэшная или гэбэшная. Она лживая, антинародная и популистская. Власть получает голоса, провоцируя нетолерантность, провоцируя ксенофобию. У гэбэшной власти не бывает оппозиции. В этом ее сила. У этой власти нет позиции. Поэтому не может быть оппозиции. Это власть, которая всегда мимикрирует под ожидания. Потому что ее название — не человек, а рейтинг. И если ее имя рейтинг, то неважно, кто стоит во главе, кто как бы олицетворяет эту власть. У нее есть абсолютно стабильные преимущества. Отсутствие любой позиции и борьба с врагами режима, которых можно назвать или оппозицией, или анти-президентским заговором. Все это было в нашей истории, все это повторяется. Все это ведет к невозможности создания любой идейной оппозиции. Это то, что мы сейчас получили в России.

Берлин замолчал, видимо, для того чтобы перевести дух.

— Зажигательно говорите, — одобрил Турецкий, попыхивая сигаретой.

— А вы со мной не согласны? — вскинулся бизнесмен.

— Мне импонирует ваша убежденность, — уклончиво ответил Турецкий.

— Дело не в убежденности. Дело в фактах. Такая власть глобально нестабильна. Она полностью зависит от нефтедоллара. Она неспособна что-либо сделать. — В красивых глазах Берлина зажегся яростный огонек. — А как только она начнет что-либо делать, — продолжил он с еще большей запальчивостью, — или как только упадут цены на нефть, ее пресловутый рейтинг превратится в антирейтинг. Вот тогда начнутся кровавые времена, которые назовут «борьбой за власть любой ценой». Не дай нам с вами бог дожить до этих времен. Вернее, не дай вам бог до них дожить в России. Я-то, случись что, с голоду не умру. Просто продолжу свой бизнес за границей, вот и все.

— Не слишком патриотично, — заметил Александр Борисович.

Берлин раздраженно качнул головой:

— Патриотизм здесь ни при чем. Я хочу, чтобы моя семья, мои дети жили в стабильной, богатой стране. И если Россия не хочет стать такой страной… — Он с вызовом пожал плечами. — Что ж, придется попытать счастья где-нибудь еще. В конце концов, везде живут люди. Все мы на планете Земля. Но что бы ни случилось, я не стану подыгрывать нынешнему российскому режиму. Это я вам твердо обещаю.

— Значит, вы не верите в Россию?

— Почему? — Тут Берлин улыбнулся, затем облокотился о стол и чуть нагнулся вперед, как бык, готовящийся к нападению. — Я верю в Россию. Верю, что она изживет нынешнюю власть, как болезнь. Ведь другого пути нет. Либо страна выздоравливает, либо умирает. Поймите, Александр Борисович, нынешняя власть крайне неустойчива и сама является врагом себе. Чтобы такая власть была повержена демократическим путем на выборах, нужно пройти через все. Надо дать властям возможность сделать все те ошибки, которые они сделают неизбежно. Как бы тяжело это ни было для страны.

— Позволю себе вам напомнить, что «правые» проиграли на прошедших выборах, — сказал Турецкий. — Вам не кажется, что в этом есть и их вина? И что они сделали все, что могли, а теперь должны уступить место другим политическим силам?

Берлин нахмурил собольи брови и тяжело вздохнул:

— Нужно очень бережно относиться к нашему либеральному наследию, — изрек он. — Наша манера вечно все разрушать до основания и начинать с нуля приведет к тому, что мы никогда не попадем в период традиций, стабильности и поступательного развития. Невозможно построить все новое, заранее отрицая все старое. Это мое твердое убеждение. Я вас еще не утомил?

Александр Борисович усмехнулся одними уголками губ:

— Пока нет. Говорите. Должен же я понимать, с кем имею дело.

— Тогда слушайте! Это демократы создали в России нормальную жизнь! Без их реформ сегодня не было бы нашего президента, не было бы того более или менее нормального экономического развития страны. Президент получил от них в наследство устойчивую экономику! У них есть идеология. И, в конце концов, у них есть опыт.

— Если мне не изменяет память, — спокойно начал Турецкий, — ваш партнер по бизнесу Михаил Храбро-ицкий отнюдь не узник совести. Он задержан по подозрению в экономическом преступлении. А вы — в уголовном.

— Насчет себя я уже все сказал. А что касается ареста Храбровицкого… — Берлин саркастически усмехнулся. — Страна, в которой таких людей, как он, заключают в тюрьму, не имеет будущего. Это…

— Это ваше твердое убеждение, — закончил за него Александр Борисович. — Достаточно. Я вполне уяснил себе ваши политические взгляды. Равно как и экономические. Кстати, Борис Григорьевич, прокуратура снимает с вас обвинение в махинациях с векселями «Газ-промсервиса».

Берлин прищурил глаза:

— А вот это уже сюрприз. С чего бы это вдруг?

— Следователь Елагин тщательно во всем разобрался и установил, что у следствия нет доказательств того, что вы принимали участие в этом преступлении.

— А как с Семеновским?

— Следствие по делу Семеновского еще продолжается. Это все, что я пока могу вам сказать.

Пока Александр Борисович закуривал новую сигарету, Берлин молчал, с угрюмой иронией поглядывая на следователя из-под насупленных бровей. Но лишь Турецкий выпустил первое облако дыма, бизнесмен снова заговорил:

— Значит, вором меня сделать не удалось, так вы решили сделать из меня убийцу? Забавно! Генпрокуратура никого просто так не отпускает, правда?

— Если бы у следствия не было против вас улик, вас бы никто не задержал, — спокойно ответил Турецкий. — К тому же вы не хотите сотрудничать со следствием. Зачем вы придумали эту историю про ресторан? Ведь рано или поздно, но ложь обязательно бы раскрылась.

— Я не врал. Я действительно был в ресторане. С женой. Черт, да спросите вы у нее!

— Спрашивали, — кивнул Турецкий. — Она подтверждает ваши слова.

— Ну вот видите! — обрадовался Берлин.

— Но ваша жена — лицо заинтересованное, — продолжил Александр Борисович. — А других доказательств нет. Так что алиби у вас довольно слабое.

— Но ведь есть такое понятие, как презумпция невиновности. Или в нашей стране оно уже не действует?

— Действует, — «успокоил» бизнесмена Турецкий. Затем вздохнул, закрыл папку, лежащую перед ним на столе, и сказал: — Спасибо за беседу, Борис Григорьевич. На сегодня мы, пожалуй, закончим.

Бар, в котором маленький и юркий человек, похожий на крысу, назначил встречу генералу Грязнову, больше походил на привокзальный буфет провинциального городка, чем на столичное заведение общепита. Вывеска гордо гласила «Бар-рюмочная «Пикник». Какое отношение все это имело к пикнику, установить было решительно невозможно. Небольшой зал, выложенный кафелем, меньше всего походил на лесную полянку. А тусклые витражи на окнах, оставшиеся еще с советских времен и изображавшие нечто, похожее на заводской цех с громоздящимися станками, абсолютно не напоминали чистое загородное небо над сосновым бором.

Завидев Грязнова, человек, похожий на крысу, оторвался от своей рюмки (хоть в этом вывеска не обманула) и растянул сухие губы в улыбке.

— А, вот и вы! — громко сказал он, приподнимаясь со стула, чтобы пожать генералу руку. — А я жду-жду, а вас все нет и нет. Неужто, думаю, обманули старого приятеля.

— Небось опять пирушку за мой счет закатил? — сказал Грязнов, усаживаясь за стол и обводя недовольным взглядом тарелки с салатами и котлетами.

— Да тут всего-то на сотню рублей, — развел руками Юркий. Затем вздохнул и печально добавил: — Но денег у меня при себе нет — тут вы угадали. Поиздержался я за последние дни, Вячеслав Иванович. Сильно поиздержался.

— «Поиздержался», — передразнил его Грязнов. — В карты небось все просадил. С Сычом в покер резался?

Юркий человечек вздохнул еще тяжелее, чем прежде, и кивнул:

— С ним.

— Какого черта играешь, если знаешь, что он передергивает?

— Да как вам сказать, Вячеслав Иванович… — Юркий слабо улыбнулся и пожал тощими плечами. — Надежда-то всегда остается. Пусть даже и самая маленькая.

— Надежда на то, что он твоих дешевых уловок не заметит? И когда ты уже поумнеешь, Ильницкий?

Было видно, что замечание Грязнова насчет «дешевых уловок» задело Юркого.

— Да поздно мне уже умнеть, Вячеслав Иванович, — с обидой в голосе произнес он. — Видать, так дураком и помру.

Грязнов достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну и протянул ее Юркому:

— На-ка посмоли хороших.

Юркий взял сигарету и вежливо поблагодарил. Гряз-нов дал ему прикурить от своей зажигалки, затем прикурил сам, махнул перед лицом рукой, отгоняя дым, и сказал:

— Ну говори, зачем звал? Опять будешь врать и деньги за это просить?

Ильницкий снова, в третий раз за последние минуты, вздохнул и сказал с мягким укором:

— Вячеслав Иванович, зачем вы так? Вы ведь мою натуру знаете.

— Знаю, Ильницкий, знаю. Потому и доверия у меня к тебе нет.

— Обижа-аете, Вячеслав Иванович, — протянул Ильницкий. — Я же к вам всей душой.

— Это верно, — согласился Грязнов. — Да только душа у тебя слишком жадная да алчная.

— Жадная? Стыдно вам такое говорить, гражданин начальник. Вас послушать, так я Рокфеллер какой-то. А я, наоборот, мужик честный и лишнего с дорогого мне человека никогда не возьму. — Маленькие глазки; Ильницкого воровато блеснули. — Мне бы сотен пять на поправку положения, а? Должок один нужно оплатить — ну прямо кровь из носу.

— За какие заслуги? — нахмурился Грязнов.

Ильницкий быстро обернулся, огляделся (скорее для того, чтобы добавить своим словам веса, чем из-за страха или тревоги) и сказал, сильно понизив голос:

— Я ведь вам уже рассказывал, гражданин начальник. Тогда, по телефону.

— Ты так тихо бубнил, что я толком ничего не по-| нял. Повтори еще раз, с толком, с расстановкой.

— Значит, так, — начал Ильницкий. — В ночь после того вечера, когда генералов взорвали, двое пацанов из кодлы Сычева машину в переулке подобрали. Аккурат недалеко от того места. Подержанная «мазда» черного цвета…

— Что значит «подобрали»? — перебил информатора Грязнов. — Украли, что ли?

— Не то чтобы украли, а так… — Ильницкий замялся, подбирая более подходящее слово, да так и не нашел. — Подобрали, короче, — повторил он. — Когда взрывом рвануло, они в кафе сидели, за углом от этого… как его… от места преступления. И как только грохот услышали, сразу из кафешки выскочили. Видят, а рядом с кафешкой «мазда» припаркована. Ну и что-то там вышло у них… Точно не знаю что.

— В каком смысле «вышло»? — не понял Грязнов.

— Ну, в общем, взяли они машину эту. Но говорят, что хозяин сам ее им отдал. Даже дверцу сам открыл. Ну они эту «мазду» в гараж к Сычеву и перегнали. Раз уж хозяин от нее сам отказался…

— Ничего не понимаю. Как это — отказался?

— Гражданин начальник, я же вам говорю — не в курсе я насчет подробностей. Знаю только, что «мазда» эта неподалеку от места взрыва стояла.

Грязнов поморщился. Он уже начал сожалеть, что пришел на эту встречу. Однако за долгие годы «сотрудничества» Ильницкий редко его подводил. У этого парня было настоящее чутье на преступление, и чаще всего его информация действительно помогала в работе.

— Ну и где она теперь, эта «мазда»? — спросил Гряз-нов.

— «Мазда»-то? Да, наверно, так в гараже у Сыча и стоит. Если, конечно, продать не успел.

— Как встретиться с Сычом?

— Да как — просто. Ну то есть адреса я его не знаю, но он постоянно возле гаража своего ошивается. Помните ведь, где у него гараж был?

— Ну.

— Так там и остался. Мы и в покер с Сычом возле гаража играем, на скамеечке.

— Это Сыч тебе про «мазду» рассказал?

Ильницкий кивнул:

— Угу. Пока в карты играли, все и выложил. Знаете ведь, как оно под пиво да под водочку бывает. Да под хорошее настроение. И не хочешь рассказывать, а расскажешь. А я сразу смекнул, что с этой машиной не все ладно. Особенно когда он мне про рацию сказал.

Грязнов удивленно поднял брови:

— Про что?

— Про рацию, — повторил Ильницкий. — А что, разве я по телефону вам про нее не сказал? Странно… Голова совсем ничего не держит, надо пить завязывать. Короче, рация там была. В нее тот человек и кричал, который потом проходным двором убежал.

— Рация тоже у Сыча?

— А у кого ж еще? Он мне ее и показал. Черная такая, как у ментов, только малость поизящнее. Дорогая, наверное, штука.

Грязнов помолчал, обдумывая рассказ Ильницко-го. Ильницкий же внимательно следил за выражением лица Вячеслава Ивановича, стараясь угадать, какой эффект произвели на генерала его слова.

Наконец, не в силах больше ждать, Ильницкий осторожно спросил:

— Так как насчет уговора нашего?

— Какого уговора? — вышел из задумчивости Гряз-нов.

— Ну насчет суммы… на поправку здоровья?

— А, ты про это.

Грязнов достал из кармана пиджака бумажник, вынул из него несколько купюр и протянул их информатору. Тот взял бумажки, аккуратно сложил их пополам и запихал в карман джинсовой рубашки. Физиономия его светилась от удовольствия.

— А насчет брата моего не похлопочете? — неожиданно спросил он.

— Какого еще брата?

— Да брат у меня в ментовку за угон загремел. Совсем еще сопляк. Выпил лишнего с пацанами, ну и накуролесил.

— Он не накуролесил, он украл. И за воровство свое ответит.

— Так по мелочи же. К тому же — в первый раз. Похлопочите, что вам стоит?

Грязнов пристально посмотрел на Ильницкого, затем усмехнулся и сказал:

— Если твоя информация действительно нам поможет — так и быть, помогу твоему недорослю получить условный срок.

— Вот это дело! — обрадовался Ильницкий. Он протянул руку к графину с водкой. — Может, обмоем нашу встречу? Все-таки давно не виделись.

— В следующий раз.

— Ну как знаете. А я, с вашего разрешения, дерну.

— В какое время Сыч бывает в своем гараже?

Ильницкий глянул на настенные часы и ответил:

— Езжайте сейчас — не ошибетесь.

Грязнов встал из-за стола, но тут Ильницкий состроил жалостливую рожу и попросил:

— Только вы ему не говорите, что это я вас навел.

— Думаешь, он сам не догадается?

— Одно дело — догадаться, а другое — знать наверняка, — резонно заметил Ильницкий. — Кстати, гражданин начальник, за банкетик наш не заплатите, а?

— Я ведь тебе дал денег.

— Так ведь те деньги — должок отдать, — жалобно проблеял Ильницкий. — А за «покушать» — отдельная такса. Если вы, конечно, не против.

Грязнов усмехнулся, покачал головой, удивляясь наглости стукача, затем вынул из кошелька еще одну бумажку и небрежно бросил ее на стол. После чего повернулся и вышел из «Бара-рюмочной», оставив Иль-ницкого наедине с графином водки.

В машине он вынул из кармана сотовый телефон и набрал номер капитана Могильного:

— Алло, Коля, это Грязнов… Слушай, я сейчас встречался с Ильницким. Он мне кое-что рассказал. Ты ведь помнишь Игната Сычева?… Да-да, тот самый, что номера перебивал. Так вот… — Вячеслав Иванович пересказал Могильному историю, рассказанную Ильниц-ким. — У меня сейчас важное дело. Поэтому, будь добр, сгоняй в гараж к Сычу и потряси его хорошенько на предмет этой «мазды»… Да, прямо сейчас… Хорошо. Позвони мне потом.

Сычев был здоровенным сорокалетним мужиком с бицепсами Шварценеггера и умственными способностями десятилетнего ребенка. Когда-то он перебивал номера на угнанных машинах, за что и загремел на кичу. После отсидки, однако, Сыч взялся за ум и теперь зарабатывал себе на жизнь ремонтом машин. Руки у него были золотые, и клиентуры хватало. Возле сычевского гаража постоянно терлись подростки, которым Сыч давал разные мелкие поручения. А то и просто гонял их за пивом. Несмотря на отсутствие мощного интеллекта, хитрости и коварства Сычу было не занимать, что в полной мере проявлялось, когда он садился играть с кем-нибудь в карты. На зоне Сычева научили нескольким шулерским приемам, что позволяло ему с легкостью обыгрывать вольных «лохов». Но на крупные деньги Сыч никогда не играл, поэтому «лохи», по большому счету, оставались не в обиде.

И вот с этим человеком беседовал теперь капитан Могильный, сидя на скамейке возле гаража и потягивая из бутылки пиво.

— Пацанов я вам не сдам, — пробасил Сычев, отхлебнул из своей бутылки и вытер рот тыльной стороной ладони. — Если кого за это дело привлекать, так только меня.

— Погоди ты на рожон лезть, — спокойно сказал ему Могильный. — Пока я просто хочу узнать про эту «мазду» все, что знаешь ты.

Сычев недоверчиво покосился на капитана, снова приложился к бутылке, хрипло вздохнул и сказал:

— Сглупили пацаны, ничего не скажешь. Купились на легкую добычу.

— Как это было?

— Да как. Услышали они взрыв, выскочили из кафешки. Видят — «мазда» припаркована. А из «мазды» той голос слышится. Громкий. Как будто кто-то на кого-то кричит. Пацаны, понятное дело, подошли поближе — любопытные ведь. И видят — в окне открытом мужик сидит и в телефон, как сирена, вопит. Увидел пацанов, заткнулся и давай машину заводить. А она, как на зло, не заводится. Ну пацаны еще ближе подошли. А он, мужик этот, как только увидел, что они подходят, так из машины выскочил и к проходному двору побежал. Убежал — да так и не вернулся. Пацаны подождали-подождали, потом сели в машину и ко мне ее пригнали. Идиоты. Хотел я ее обратно отогнать, но побоялся. По городу тогда «план-перехват» объявили… А тут еще эта рация. — Сычев кивнул на рацию, лежащую перед Могильным на столе.

— Я хочу поговорить с этими пацанами, — сказал капитан Могильный.

Сычев покачал тяжелой головой:

— Не получится. Уехали они. В пионерлагерь.

— Скажи мне их имена.

Сычев усмехнулся:

— Этого вы из меня и клещами не вытяните. Да и незачем вам с ними говорить. Все, что знали, они мне и так рассказали. Лицо мужика они в темноте не разглядели. А место, где стояла тачка, я вам и сам покажу.

Насчет того, что правду из Сыча не вытянешь никакими клещами, — тут Сыч не преувеличил. Могильный по собственному опыту знал, что по упрямству с этим здоровяком не сравнится ни один осел. Кроме того, у него были свои понятия о чести, и их бы он даже под пытками не нарушил. В общем, переубедить Сыча не было никакой возможности.

— Ладно, — сказал Могильный. — С тачкой-то все в порядке?

Сычев кивнул:

— В порядке машинка. Можете хоть сейчас забирать.

— Руль небось тряпочкой протер?

Сычев хмыкнул и сказал:

— Протер. А вы хотели, чтоб я вам отпечатки моих пацанов оставил? Нет уж, — дудки.

Могильный вздохнул. Если Сыч решил стереть отпечатки пальцев, то не пропустил ни одного миллиметра, уж тут будьте спокойны. Бывают же на свете такие педантичные идиоты!

— Ладно. Машину я заберу. А насчет всей этой истории… Гляди, Сычев, если хозяин машины найдется и выяснится, что они ее попросту угнали — несдобровать ни тебе, ни твоим пацанам. Ты меня понял?

Сычев никак не отозвался на эту угрозу, лишь хмуро усмехнулся в ответ.

— Кстати, — продолжил Могильный, — у тебя там в гараже «мерс» стоит доисторический. Откуда он у тебя?

— Купил, — нехотя ответил Сычев. — Полтора года назад.

— За сколько?

— За пять тысяч.

— Баксов?

— Угу.

— Откуда деньги?

— Деньги честные. Комнату в Подольске продал, бабкину. Можете проверить.

— Гм… — Могильный недоверчиво покосился на раритетный «мерседес». — Эта тачка раз в десять больше стоит.

— Это теперь. А полтора года назад она была просто ржавой развалиной. Вот она — ее добавочная стоимость. — Сыч показал Могильному огромные, растопыренные ладони. — Все через эти руки. И только через них. Полтора года над ласточкой этой колдовал, изо дня в день по винтику собирал.

— Ладно, — миролюбиво кивнул Могильный. — Колдуй дальше. Но помни — я за тобой слежу.

— Да уж это как водится, — философски отозвался Сыч.

В то время пока капитан Могильный выуживал из Сычева сведения о брошенной «мазде», следователь Генпрокуратуры Владимир Поремский, которого Турецкий включил в следственную бригаду, стоял в холле первого гуманитарного корпуса МГУ и разглядывал книжки, разложенные на лотке.

Больше всего здесь было философии, которую Володя еще со студенческих лет не понимал и не любил. Слишком уж далеки от жизни были все эти Гегели и Канты. Слишком убедительны, красивы и идеальны были их построения. Впрочем, Поремский никогда не знал философию настолько хорошо, чтобы рассуждать о ней.

Л. Шестов. «Апофеоз беспочвенности» — прочел он на одном из корешков. Название показалось Поремскому забавным. Он взял книжку и наугад раскрыл ее.

«Чтоб сделать человека поэтом, его вовсе не нужно «развивать» в общепринятом смысле. Может быть, следует от него прятать книги. Может быть, нужно произвести над ним какую-нибудь операцию, которая в наших глазах угрожает ему только опасностью или даже гибелью — проломить ему голову или выбросить его с четвертого этажа…»

Поремский закрыл книжку и посмотрел на обложку. «Философское наследие» — гласила обложка. Володя хмыкнул. Вот ведь какая философия бывает. А ведь верно рассуждает гражданин Л. Шестов. Часто очень хорошо «развитый», образованный и воспитанный человек оказывается на деле тупицей и пошляком, а порой какой-нибудь увечный алкаш, сшибающий мелочь возле пивного киоска, ляпнет тебе такое, что и годы спустя вспомнишь. Потому что увечному алкашу есть что сказать об этой жизни.

Поремский открыл книгу в другом месте.

«Люди часто начинают стремиться к великим целям, когда чувствуют, что им не по силам маленькие задачки. И не всегда безрезультатно…»

Весьма и весьма неглупая мысль, решил Поремский. И пролистнул страницы дальше.

«Пусть с ужасом отшатнутся от нас будущие поколения, пусть история заклеймит наши имена как имена изменников общечеловеческому делу — мы все-таки будем слагать гимны уродству, разрушению, безумию, хаосу, тьме!»

Этот яростный призыв Поремскому совсем не понравился. Он нахмурился и запихнул книжку на место.

За два последних дня Володя Поремский узнал о Геннадии Кизикове все, что можно было узнать, опрашивая его коллег по работе, его начальника и даже школьных учителей. Парень практически не пил, не курил, всю жизнь занимался спортом, отстаивая на соревнованиях честь родной школы. В Чечне показал себя храбрым и умелым бойцом, за спины друзей не прятался, хотя и под пули без причины не лез. Одним словом, образ получался почти идиллический. Оставался один вопрос: как такой идеальный во всех отношениях парень решился на убийство сразу нескольких человек? Причем на убийство подлое, можно сказать — из-за угла. Никто из опрошенных Поремским людей не смог толково ответить на этот вопрос.

Сегодня ему предстояло встретиться с сестрой киллера, Ларисой. Полтора дня она ускользала от встречи, ссылаясь на занятость. Но сегодня Поремский поставил вопрос ребром: или беседа «на пленэре», или допрос в прокуратуре. Девушка оказалась разумной и выбрала первый вариант.

— Владимир Поремский? — услышал Володя у себя над самым ухом звонкий женский голос.

Он повернулся и увидел высокую, темноволосую девушку с худым лицом и большими, карими глазами. Девушка смотрела на него с улыбкой.

— Я ведь не ошиблась? — снова спросила она.

— Нет, — сказал Володя. — А вы — Лариса?

— Так точно. Приятно познакомиться. — Девушка протянула руку.

Пожатие у нее было крепким, почти мужским.

— Как вы меня узнали? — спросил удивленный Поремский.

— Я за вами уже минут пять наблюдаю. У вас очень интересное выражение лица. Как у воспитателя, который пришел в соседний детский садик и удивляется тому, как плохо воспитаны здешние дети.

— Неужели?

— Точно вам говорю. К тому же не очень-то вы похожи на студента. Вид у вас слишком озабоченный.

— А разве у студентов не бывает озабоченного вида?

— Только во время сессии.

Поремский улыбнулся:

— Что ж, может быть. Давайте куда-нибудь пройдем, а то в холле слишком шумно.

— В сачке, — сказала Лариса.

— Что?

— Холл называется «малый сачок».

— Ага. Значит, есть еще и большой?

— Да, он с другой стороны. Если хотите, можем пойти в кафе. Это на втором этаже. Хотя там, пожалуй, еще шумнее, чем здесь. — Девушка на мгновение задумалась. — А знаете что, Володя, давайте поговорим на улице. Там нам точно никто» не помешает.

Поремский пожал плечами:

— Я не против.

— Тогда пошли. Покажу вам свою любимую скамейку!

«Любимая скамейка» оказалась обычной цементной скамьей с деревянными перекладинами, зато стояла она в тени большой голубоватой ели.

— Ну вот, — сказал Лариса, усаживаясь. Затем посмотрела на Поремского, дружелюбно улыбнулась и спросила: — Вы ведь не обиделись на то, что я назвала вас Володей? Просто мы с вами почти ровесники, вот я и…

— Это вы мне льстите, — заметил Поремский. — Я, по меньшей мере, лет на восемь старше вас.

— Правда? Такой старый? — Девушка недоверчиво на него посмотрела. — А выглядите молодо.

— По-вашему, все, что за тридцать, — это уже старость?

— А по-вашему, разве нет? — ответила Лариса вопросом на вопрос. Затем смягчила свое резкое заявление улыбкой и добавила: — Хотя в наше безумное время и старики бывают юными. Вон Шон Коннери, например. Триста лет, а все еще жеребец.

— Спасибо за утешение. Но мне все же чуть-чуть поменьше.

Девушка весело посмотрела на Поремского, затем откинула голову и тряхнула длинными каштановыми волосами. Это было очень женственно.

— Итак, Володя, — перешла она на деловой тон, — вы пришли сюда поговорить о моем брате, так?

— Так.

Лариса вздохнула:

— Мой бедный, бедный брат. К сожалению, мы с ним так мало общались… И вообще, мне кажется, он меня немного недолюбливал. Считал слишком легкомысленной и пустой.

— А вы?

— Что я?

— Вы его любили?

Лариса хотела что-то ответить, но осеклась и задумалась.

— Тяжелый вопрос вы мне задали, — тихо проговорила она после паузы. — Любила ли я Гену? Да, наверное, любила. То есть… конечно, любила. Но мы с ним были — как бы из разных вселенных, понимаете? Я не понимала его, он — меня. Да он и не стремился понять. Он вечно был погружен в какие-то мрачные размышления и не любил, когда его отвлекали по разным пустякам. До армии он тоже был молчаливым и серьезным, но после армии стал совсем уж невыносим. На смену серьезности пришла мрачность и… — Девушка глянула на Поремского из-под длинных опущенных ресниц. — Вам знакомо такое слово — «мизантропия»?

— Знакомо.

— Ну вот, это дурацкое слово вполне применимо к нему. Он не любил людей. Не любил шумные компании, пустую болтовню. Он даже от анекдотов морщился. По крайней мере, когда я пыталась ему их рассказывать.

— И все-таки вы долгое время жили в одной квартире, — сказал Поремский. — Может быть, вы знаете, с кем он общался? С кем дружил? Была ли у него девушка?

— Девушка? — Лариса задумалась. — Девушки у него, наверное, были. Но домой он их никогда не приводил. Понимаете, для Гены наш дом был не больше чем место для ночлега. Ну или столовой, где можно сытно поужинать. А если ужина нет, то тоже не беда. Ведь всегда можно открыть холодильник и сварганить себе бутерброд с колбасой. Вот так он к дому и относился.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать, что вся его жизнь проходила за стенами нашей квартиры. Поэтому мне почти нечего вам рассказать. Но это совсем не значит, что Гена был плохим.

— Я понимаю, — сказал Поремский. — Скажите, а Геннадий был мстительный человек?

— Вы хотели спросить: мог ли он взорвать этих людей из мести?

Поремский кивнул. Девушка откинула со лба прядь волос и спокойно и пристально посмотрела Поремско-му в глаза.

— Володя, если я скажу вам, что чужая душа — потемки, это будет банальщина. Но тем не менее… Да, мы росли вместе с Геной, мы жили с ним в одной квартире. Он занимался спортом, ездил с приятелями в какие-то турпоходы… — Карие глаза Ларисы стали задумчивыми. Голос зазвучал тише: — Однажды он притащил домой мертвую птицу и сказал, что будет делать из нее чучело. Помню, я тогда страшно испугалась и даже расплакалась. А он, вместо того чтобы кинуться утешать, взял меня за руку, отвел в ванную комнату и запер там. Открыл только тогда, когда я перестала плакать. И еще пригрозил, что, если я кому-нибудь расскажу об этом, он сбросит меня с крыши. Вот так. А та дохлая птица провалялась у нас в квартире два дня, пока отец не выбросил ее на помойку.

— К чему вы мне это рассказали? — спросил По-ремский.

Лариса посмотрела на него прищурившись:

— К тому, что иногда Гена совершал странные поступки. Но значит ли это, что он был способен убить из мести… — Она тихо покачала головой: — Я не знаю.

— Ваш отец рассказывал, что до армии Геннадий был хорошим спортсменом. А после армии он занимался в каком-нибудь клубе?

— А отец что говорит?

— Говорит, что не знает.

Лариса удовлетворенно кивнула:

— Ну вот видите. Даже отец не знает, хотя живет… жил с ним в одной квартире. А откуда мне про это знать?

— Да, действительно, — согласился Поремский. — Но все-таки странно… Ни вы, ни отец не смогли рассказать о Геннадии практически ничего. Ни о его жизни, ни о его привычках.

— Я рассказала вам о его характере, — возразила Лариса. — И если уж на то пошло, с Геной после армии действительно стало что-то твориться. Он как будто обозлился на весь мир. Нет, я неправильно выразилась. Скорее, не на весь мир, а на тех, кто в этом мире процветает. На богатых людей, на начальников.

— И на генералов тоже?

— И на генералов тоже. Ведь это из-за них отец потерял ноги в афганской войне. Это они бросили Гену в кровавый котел Чечни, они заставили его пережить весь тот ужас. Иногда, когда по телевизору показывали правительство, Гена буквально бледнел и трясся от злобы. А однажды он сказал: «Будь моя воля, я бы их всех поставил к стенке и…» — Лариса качнула головой и, выдавив из себя слабую улыбку, тихо сказала: — Понимаете, Гену страшно бесило все это политическое словоблудие. Помню, однажды он сказал, что им и такими же парнями, как он, правительство просто заткнуло дырку в бочке. А теперь он — использованная, износившаяся затычка, которую выбросили на свалку. То же самое он говорил и об отце.

— Может, он упоминал какие-нибудь имена? Кто из генералов вызывал у него наибольшую ярость?

— Нет, Володя, имен он не называл. Он говорил про них просто: «вся эта штабная сволочь». А иногда и еще жестче. Матом.

— Если Геннадий так ненавидел удачливых людей, то как его занесло в службу безопасности «СНК»? Ведь ему приходилось охранять покой миллиардера.

— Точно не знаю, — немного подумав, ответила Лариса. — По-моему, какой-то знакомый… бывший однополчанин… его туда устроил. У Гены ведь был разряд по боксу. И он служил в горячей точке. С таким послужным списком либо в охранники, либо в киллеры. Гена выбрал первый вариант. — По чистому, белому лбу Ларисы пробежали морщинки, и она добавила: — По крайней мере, сначала.

— Понятно, — негромко отозвался Поремский. — Кстати, Лариса, а почему вы перебрались в другую квартиру?

— Потому что захотела жить одна, — просто ответила девушка. — И еще: у меня появились деньги на то, чтобы снять собственное маленькое жилье. Я устроилась на работу.

— Куда, если не секрет?

— В фирму «Имярек-консалтинг». Уже полтора года работаю там менеджером по связям.

— Отец не возражал против вашего переезда?

— Ну ему это, конечно, не совсем понравилось. Известно ведь, что все отцы немного ревнуют любимых дочек к их женихам. Но никакого «предательства» он в этом не видел. Просто попросил, чтобы я чаще его навещала.

— Ну и как? Навещаете?

— Когда есть свободное время. А его у меня не так много.

— А как отнесся к вашему отъезду брат?

Лариса хмыкнула:

— Да никак не отнесся. Он, и пока я жила с ними, почти не замечал моего присутствия. А после отъезда и подавно. Мне кажется, я просто перестала для него существовать.

— Ясно. Ваш отец сказал, что у вас есть жених. Вы живете вместе?

Девушка поджала губы.

— Мой отец может сказать все, что ему угодно. Но не всем его словам можно верить, — резко проговорила она.

Поремский выдержал паузу, думая, что Лариса еще что-нибудь добавит, однако она молчала.

— То есть вы хотите сказать, что ваш отец меня обманул и у вас нет жениха? — настойчиво спросил он.

И снова молчание.

— Лариса, я…

— Вы считаете, что информация о моей личной жизни поможет вашему расследованию? — с нескрываемой иронией спросила девушка.

— Я должен учитывать все, — спокойно ответил Поремский. — Иначе грош цена моей работе.

Поремский думал, что Лариса будет спорить, но она лишь небрежно пожала плечами и сказала:

— Хорошо, я отвечу. Да, у меня есть жених, и я живу с ним. Теперь вы довольны?

— Он был знаком с Геннадием?

— Шапочно.

— Я бы хотел с ним встретиться.

Лариса искоса посмотрела на Поремского и усмехнулась:

— А вам не кажется, что это уже перебор?

— В каком смысле?

— Я не хочу, чтобы из-за меня… из-за моих семейных дел мой любимый человек испытывал неудобства. Не хочу его впутывать в это дерьмо, ясно?

— Вы сами сказали, что дело это семейное, — мягко возразил Поремский. — А ваш жених, он ведь тоже является частью семьи. Вашей семьи.

Лариса недовольно нахмурилась, но все-таки ответила:

— Его зовут Евгений Бабаев. Больше я вам ничего не скажу.

— Почему?

— Ни почему, — упрямо ответила она. — Не хочу, и все.

— Хотя бы скажите, где он.

Лариса упрямо поджала губы и помотала головой.

— Ну хорошо, — миролюбиво сказал Поремский. — Если вам неприятно об этом говорить…

— Я дам вам свою визитку, — перебила его Лариса. — Там все мои телефоны и адрес офиса. Правда, на работе я бываю не всегда… сами понимаете — учеба… Но по мобильному можете звонить мне в любой момент. — Она поднялась со скамейки и протянула По-ремскому руку. — Ну вот и все. Мне пора на занятия.

Поремский встал и пожал протянутую руку.

— Было очень приятно с вами познакомиться, Володя, — серьезно, без тени улыбки сказала девушка.

— Мне тоже, — ответил Поремский.

После того как Лариса ушла, он еще некоторое время сидел на скамейке, в тени раскидистой ели, размышляя над рассказом девушки. Тут в общем-то было о чем подумать. Поремский не верил в то, что Лариса ничего не знала о своем брате. Конечно, бывает, что брат с сестрой терпеть друг друга не могут; такое встречается сплошь и рядом. Однако опыт показывает, что даже в этом случае они знают друг о друге очень многое — разумеется, вся эта информация имеет негативный оттенок: «Все его дружки — козлы, они только и знают, что пить пиво и гонять на мотоциклах». Или: «Он постоянно торчит со своими дружками-кретинами в этом клубе, а его дура-подружка одевается, как типичная шлюха». Вот в такую информацию Поремский бы поверил. Но чтобы человек, который живет рядом с тобой и вызывает в твоей душе неприязнь, был для тебя полной тенью (со всеми свойствами безликости) — такого Володя Поремский еще не встречал.

Нежелание Ларисы говорить о своем женихе тоже показалось Поремскому подозрительным. Ну, допустим, она и правда не хочет его впутывать. Но ведь чтобы впутаться во что-то, нужно иметь к этому хоть какое-то — пусть даже самое слабое и даже мнимое — отношение. Стало быть, этот Евгений Бабаев был знаком с киллером Кизиковым. Может, даже дружил с ним? А Лариса ревновала его к этой дружбе, поскольку сама брата не любила и не понимала?

Поремский тряхнул головой и улыбнулся. Как всегда, фантазия завела его слишком далеко. Впрочем, фантазия — вещь полезная. Она не раз помогала Володе выстроить версию, которая в дальнейшем находила свое подтверждение в жизни.

Вообще, странно, что в этой семье никто и ни о ком ничего не говорит. Как будто между членами семьи был какой-то заговор. Как будто они сговорились!

Итак, в каком направлении двигаться дальше? Ясно, что нужно встретиться с женихом Ларисы, с Бабаевым. Узнать о нем побольше. Может быть, встретиться с его друзьями. Конечно, вполне вероятно, что это направление поиска окажется бесперспективным. И все-таки интуиция подсказывала Поремскому, что копнуть в этом месте стоит. Справедливости ради следует сказать, что интуиция не всегда выводила Володю на верный след, но все же ее голос был таким настойчивым, что заглушить его не было никакой возможности.

  • Формулировка ТЗ. Изоляция разъединителей проверяется:
  • Задание. 8.2.1. Ознакомиться со схемой рис
  • Что такое ментальность дефицита?
  • Пряности и приправы
  • Кстати - именно археологически, сам город муром - именно-что славянскийно это, так, к слову.
  • МАНИПУЛЯЦИЙ.
  • ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ
  • БЮДЖЕТНИЙ КОДЕКС УКРАЇНИ 7 страница
  • Деловой тип (ДТ) древнерусского литературного языка
  • зменится ли решение, если доход от осуществления охранной деятельности не был получен?
  • ТИБЕТСКАЯ ЙОГА СНА И СНОВИДЕНИЙ
  • Тема 1.1. Вводное занятие
  • A. Reports on visits
  • Вільне проходження по стовбуру свердловини приладів та пристроїв.
  • Поиск значений в таблице
  • Задача № 53
  • Дыхание
  • Эмоции и ци
  • Намерение древних магов
  • Эпоха Возрождения и Новое время