Святитель Иоанн Златоуст 27 страница

покажет мне прах сердца Павлова, пламенеющего за всех погибающих и рождающего во

второй раз извергнутых детей? Я хотел бы видеть это сердце даже распавшееся, оно

превыше небес, шире вселенной, чище лучей солнца, горячее огня, крепче железа, оно

живет больше новой жизнью, чем этой. "Уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.

2:20). Сердце Павлово было поистине сердце Христово, вместилище Духа Святого и книга

благодати; удостоенное возлюбить Христа, как не возлюбил никто другой; презревшее

смерть и геенну, сокрушенное братскими слезами: "что вы делаете? " - говорит, - "что

плачете и сокрушаете сердце мое" (Деян. 21:13)? Хотел бы я видеть прах рук Павловых,

заключенных в узы, рук, возложением которых ниспосылался Дух, которыми он написал

божественные писания: "видите, как много написал я вам своею рукою" (Гал. 6:11), -

рук его, которые увидев, ехидна упала в огонь. Хотел бы я увидеть прах очей,

своевременно ослепленных, взиравших на спасение вселенной, удостоенных видеть

Христа во плоти. Хотел бы я видеть прах ног его, обошедших без утомления вселенную,

забитых в колодки, в то время когда он поколебал темницу, обошедших вселенную и

места ненаселенные. О чем же еще нужно частнее говорить? Хотел бы я видеть его, льва

духовного! Как лев испускает пламя из глаз на стада лисиц, так он обрушился на сонмы

демонов и философов и, подобно удару молнии, ниспал на полчища дьявольские. Дьявол

не вступил с ним в бой, но так испугался и так задрожал пред ним, что только издали

видел его тень и слышал голос, чтобы тотчас же убежать. Размыслите и вострепещите,

какое удивительное зрелище увидит Рим, когда Павел внезапно восстанет из гроба вместе

с Петром и будет взят в сретение Христа: какой дар пошлет Христу Рим, в какие два венка

облечется, какими будет опоясан золотыми цепями. Не так блестит небо, когда солнце

посылает свои лучи, как город римлян, пославший ко всей вселенной эти два светильника.

Какое же слово достойно подвигов Павла, или какой язык в состоянии произнести

приличную ему похвалу? Какое благородство ни явили пророки ли, или патриархи, или

праведники, или апостолы, или мученики, все это он имеет, и при том в такой высокой

мере, в какой ни один из тех людей не владеет, что ни есть прекрасного у каждого из них.

Итак, когда все, что есть в людях прекрасного, заключает в себе одна душа, заключает,



при этом, в возвышенной мере, и не только то, что есть в людях, но и что есть в ангелах,

как мы можем преувеличить его похвалы? Какого только презрения не будем достойны

мы, если, в то время как один человек собрал в себе все добродетели, мы не станем

подражать ему даже в ничтожной мере? Удивляются Аврааму за его многие подвиги,

особенно же за то, что он приносит в жертву собственного сына. Исааку удивляются за то,

что, изгнанный из своих пределов, он не противился, но уступил везде, во всем, чем он

владел, пока не были удовлетворены несправедливые желания его обидчиков. Иакову

удивляются за его твердость и терпеливость, Давиду - за его кротость, Илии - за то, что он

возревновал о Владыке. Но что может сравниться с Павлом, который всем этим владеет, и

владеет в преизбытке? Правда, он не приносил в жертву сына, но самого себя приносил

тысячи раз. И из родных пределов его выгоняли не раз, но он обошел, словно у него были

крылья, и сушу, и море, Элладу и земли варваров, - одним словом, прошел всюду, где

светит солнце, прошел среди насилий, ударов, побиений камнями, каждый день умирая. И

не дважды семь лет служил он, сжигаемый зноем дня и холодом ночи, но провел всю

жизнь в голоде и наготе, в оковах и темнице, среди козней и опасностей. А кто исполнил

требования справедливости и кротости более, чем Павел, кто выполнил что-нибудь равное

ему? Если же ты посмотришь на ревность его, ты увидишь, что он превосходит Илию

настолько, насколько Илия превосходит остальных пророков. Иоанн питался акридами и

диким медом, Павел же жил в самом средоточии вселенной, точно в пустыне; он не ел

акрид и дикого меда, но имел стол гораздо проще, чем это, - у него не было, по ревности к

проповеди, даже необходимой пищи. Остается еще приравнять его к ангелам. Пусть никто

не подумает, что это - дерзкое слово. Если Писание называет Иоанна ангелом, что же ты

удивляешься, когда мы сопоставляем с теми силами лучшего из всех? Чем был когда-то

человек, какое благородство присуще нашей природе, какою добродетелью наделено это

живое существо, - это более всех показал Павел. Теперь он стал тем, чем был, с

очевидностью отвечая от имени Владыки всем, кто нападает на устройство наше, и

показывая, что люди немногим отличаются от ангелов, если мы захотим быть

внимательными к самим себе. Имея не иную природу, получив в удел не другую душу,

обитая не в ином мире, но в той же самой земле и стране, воспитанный в одинаковых

законах и нравах, он превзошел всех людей, какие только существовали. И как мертвец

остался бы неизменен для мертвого, так он, тщательно успокаивая порывы природы, не

поддался ни одной слабости, свойственной человеку. Если Павел, украшенный столькими

подвигами и являющийся, как ангел, на земле, каждый день старался сделать

приобретение, подвергнуться опасностям за истину, собрать себе духовное обогащение и

никогда не останавливаться, - то какое оправдание будем иметь мы, не только совсем

лишенные славных подвигов, но и подверженные стольким порокам, из которых даже

один присущий нам достаточен, чтобы ввергнуть нас в бездну гибели, - мы, которые не

прилагаем никаких усилий к тому, чтобы исправить эти пороки и быть причастными

делам добродетелей? Не одинаковую ли с нами природу имел тот блаженный? Я горю

любовью к этому мужу и потому не перестану обращаться к нему. Взирая как на

некоторый образец на его душу, я размышляю о суете страстей, о превосходстве

мужества, о горящей любви к Богу. И я изумляюсь, как один человек, пожелавши,

исполнил весь сонм добродетелей, каждый же из нас не хочет выполнить и самой простой

из них. Кто избавит нас от неумолимого наказания, когда Павел, причастный нам по

природе, отданный во власть тех же страстей, бывший в таких затруднительных

обстоятельствах и ежедневно, так сказать, мучимый, терзаемый, влачимый всенародно

теми, кто враждовал против его проповеди, несмотря на все это, явил такое величие

добродетели? Чтобы вы услышали не из наших уст о славных его подвигах, - нужно

выслушать собственное его слово. "А если кто смеет [хвалиться] чем-либо, то (скажу

по неразумию) смею и я" (2 Кор. 11:21). Наблюдай душу боголюбивую. Он называет

дело не только смелостью, но даже безумием, - научая нас, если бы среди нас нашлись

люди, сделавшие что-нибудь доброе, не выставлять наши дела без всякой нужды, когда

никто не принуждает нас к этому. "Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя

Авраамово? и я" (ст. 22). Не этим ли, говорит он, гордятся они? Пусть же они не думают,

что мы уступаем им, потому что и мы участники того же самого. Потом прибавляет:

"Христовы служители? (в безумии говорю:) я больше" (ст. 23). Посмотри здесь на

добродетель души этого блаженного мужа. После того, как он назвал происшедшее

смелостью и безумием, он, поставленный в необходимость, однако не остановился на том,

что сказал; но когда хотел показать, что многим превосходит тех, он, чтобы не подумали,

что он говорит из-за самолюбия, снова называет сказанное им безумием, говоря

приблизительно следующее: "неужели я не знаю, что делаю дело, которое многим будет

неприятно и которое для меня неприлично? Но необходимость, приведшая меня к этому,

заставляет меня. Поэтому, простите мне, - говорит он, - что говорю слова безумия". Будем

подражать хотя тени его мы, которые отягчены таким бременем грехов и часто, даже если

сделаем какое-нибудь достойное дело, не храним его в сокровищницах ума, но гоняясь за

славой пред людьми, выставляем его напоказ и этим безмерным пустословием лишаем

себя воздаяния от Бога. А тот блаженный не допустил чего-либо подобного, но сказав: "я

больше", потом перечисляет свои подвиги и говорит: "я гораздо более [был] в трудах,

безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти" (ст. 23). Что говоришь

ты? Странны и неожиданны твои слова. Разве можно часто испытывать смерть? Да,

говорит он, если не опытом, то в мысли. Он хочет сказать нам, что постоянно отдавал себя

таким опасностям ради проповеди, приносившей ему смерть. Но благодать Божия хранила

бойца в самой средине опасностей, так что ученики получали от него великую пользу. То,

что затем по порядку следует, как бы покрывает сказанное: "Кто изнемогает, с кем бы и

я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся" (ст. 29)? Вот какая

нужная любовь у этого мужа, какое бодрствование, какое попечение! У какой матери

терзается так сердце, когда ее сын, больной лихорадкой, лежит на постели, как у того

блаженного мужа? Он за изнемогающих в каждом месте сам изнемогал еще более, и за

соблазняющихся еще более воспламенялся. Посмотри также на выразительность слов. Он

не сказал: "кто соблазняется, за кого бы и я не огорчался?" но: "воспламенялся", -

говорит, показывая нам напряженность горя и заявляя, что он словно в огне, горит

внутренно в тех, кто соблазняется. Я сознаю, что слишком растянул свое слово. Но я не

знаю, как это случилось, что, когда я коснулся подвигов святого мужа, я был увлечен

стремительностью языка, как каким-нибудь потоком быстро несущихся вод. Поэтому,

останавливая здесь свое слово, я умоляю любовь вашу постоянно держать его в своей

памяти и не переставая размышлять о том, что он был причастен нам по природе и

подвержен одинаковым с нами страстям. Занимаясь ремеслом незначительным и

непочетным, сшивая кожи и работая в мастерской, он, после того как решил и восхотел

отдать себя трудам добродетели и явить достойным восприятия Св. Духа, получил свыше

величайшую честь. Да достигнем ее и мы все благодатию и человеколюбием Господа

нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава со Отцем и Св. Духом, ныне и присно,

и во веки веков. Аминь.

СЛОВО 31

О смерти

Дух наш, возлюбленные, побуждает нас многое уразуметь и многое знать, но более всего

время кончины. Поэтому, Павел, обличая одержимых этим неблаговременным

любопытством, говорит: "о временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия"

(1Фес. 5:1) Да и какая, скажи мне, от этого польза? Если мы скажем, что кончина

последует после двадцати, тридцати, после ста лет, что для нас в этом? Для каждого из нас

собственная его кончина не есть ли предел его жизни? Что же хлопочешь и безпокоишься

об общей кончине? Но как в других случаях, оставивши собственные дела, мы заботимся

об общих делах, и обо всем печемся более, чем о своем, так и здесь, оставляя каждый

попечение о своем конце, мы желаем получить научение об общей кончине. Если вы

хотите узнать, почему конец скрыт от нас, и почему он придет, как тать в нощи, я скажу:

по моему разумению, это - благо. Никто, если бы знал свой последний конец, не стал бы

заботиться о добродетели в течение целой жизни; но, зная последний свой день, всякий

умирал бы, совершивши наперед безчисленные преступления и только тогда уже

пришедши к раскаянию. Если и теперь, когда страх пред неизвестностью заставляет

содрогаться души всех, они все все-таки во зле проводят всю прежнюю жизнь и только

при последних вздохах предаются раскаянию, то стал ли бы кто-нибудь заботиться о

добродетели в том случае, когда они имели бы достоверное знание о конце? Затем, если

бы каждый знал, что завтра он обязательно умрет, он не имел бы никаких побуждений

сдерживаться перед этим днем, но он убивал бы, кого хотел; мстя своим врагам,

примирялся бы снова с собою и принимал бы кончину, наперед успокоивши свою душу.

Кроме того, и сами доблестные мужи, готовые на все, несмотря на несчастья, не имели бы

награды, потому что они были бы мужественны, но не пред лицом смерти: ведь и самый

ленивый человек пошел бы в огонь, если бы нашел достоверного поручителя своей

безопасности. Кто думает, что он погибнет от какой-либо опасности, и напротив уверен,

что останется жив, если не станет рисковать, - если он, решившись на это, примет смерть,

- такой человек явит величайшее доказательство своей ревности и презрения к здешней

жизни. Исследующий сущее и устремляющийся к надеждам будущего не будет смерть

считать за смерть; и, видя умершего, лежащего пред глазами, не будет, подобно толпе,

страдать, размышляя о воздаянии. И как земледелец, видя разбрасываемый хлеб, не падает

духом и не приходит в печаль, так и праведник, украшенный добродетелями и ежедневно

ожидающий царствия, когда увидит смерть, лежащую пред его глазами, - не тревожится,

как толпа, не трепещет и не возмущается, потому что знает, что смерть для живших

праведно есть перемена на лучшее, удаление к более превосходному, устремление к

воздаянию. Поэтому, есть могилы пред городами, могилы пред полями; и повсюду

предлагается научение нашему смирению, чтобы мы постоянно помнили о собственной

слабости. Как кто-либо, спеша войти в царственный город, украшенный богатством,

могуществом и иными достоинствами, прежде чем он увидит то, что он воображает, видит

сначала, что есть, так и мы научаемся сначала тому, во что мы обратимся, и только потом

научаемся видеть внутренние образы. И не только это, но часто бывает также, что муж,

когда хочет взять жену, поступает по закону, пишет обязательство, касающееся

приданого, - и тут же, хотя брачный союз еще не заключен, вписывается о смерти. Он еще

не жил с женою, но решению смерти против него и против нее он уже наперед

подчиняется и пишет следующее: если умрет муж прежде жены; если жена умрет прежде

мужа, то будет то-то и то-то. И не только о существующем и о живом принимаются во

внимание решения смерти, но также и о том, что еще не явилось на свет. В самом деле,

что это значит: если "рожденное" дитя умрет? Еще нет плода, а решение принято. Затем

кто-нибудь изучает природу по табличкам; но вот ему пришлось испытать что-нибудь, что

случается с человеком, или у него умерла жена, - он забывает, что написал, и начинает

выкликать вот эти и другие трагические слова: "вот что, - говорит он, - довелось испытать

мне! Думал ли я, что это случится со мной, и я лишусь супруги?" Что говоришь ты? Ты

был вне несчастий, - и тогда знал пределы природы; а когда впал в несчастье, ты позабыл

о ее законах? Итак, когда видишь кого-нибудь из близких уходящим отсюда, не негодуй,

приди в себя, исследуй совесть, смотри: немного спустя и тебе предстоит та же участь. Но

умерший, говорят, истлевает, становится прахом и пеплом. Вот именно этому-то следует

особенно радоваться. Ведь когда кто-нибудь намеревается перестроить старый,

пришедший в ветхость дом, он сначала выселяет живущих в нем и уже потом строит

более великолепный. И это не огорчает выселенных, а напротив радует, потому что они

обращают внимание не на видимое разрушение, но представляют себе в воображении

будущее строение, которого еще не видят. Совершенно то же самое и в действиях

Божиих: имея разрушить наше тело, Он прежде изводит обитающую в нем душу, как из

жилища, чтобы, построивши более великолепное, снова ввести ее в него с большею

славою. И Адам при творении не видел, что он взят от земли. Бог сотворил душу не

прежде тела, чтобы он не видел творения, а потому не знал и о своем ничтожестве; но

когда он восстанет в воскресение, он конечно узнает, что восстает освобождаясь от праха.

Если мертвый и не видит себя, он видел ставшего прахом прежде него и видением

научается. Не видел ли ты мужей смелых и гордых, как они в смерти были унижены?

Возвещается смерть, и сердце всех трепещет. Вблизи памятников мы философствуем о

том, что с нами будет, и пустословим; но едва вышли из гробниц, как уже забыли об

унижении. В гробнице каждый обращается к своему соседу с такими восклицаниями: о,

бедствие! о, жалкая жизнь наша! что будет с нами! Но что же это мы издаем восклицанья,

а продолжаем грабить и злопамятствовать? И каждый рассуждает с таким видом, как

будто тотчас же намерен отказаться от всех пороков, но рассуждает только в своих

внутренних размышлениях, внешними же делами он противится Богу. Но возвратимся к

предмету. Почему, скажи мне, ты плачешь так об умершем? Что он был дурен? Но тут

следует благодарить, потому что пресечены пороки его. Он был щедр и разумен? Но и в

этом случае следует благодарить за то, что он скоро взят, и прежде чем зло изменило его

разум. Но он был молод? И за это возблагодари и прославь Взявшего. Как призванных к

власти многие провожают с молитвами, так и умерших святых, как призванных к большей

чести, следует провожать с усиленными молениями. Я конечно не хочу сказать, что вы не

должны скорбеть по умершим, но не следует делать это неумеренно, Если мы будем

думать, что умерший мертв, и что Бог оставил его, мы не получим достаточного

утешения. Негодовать на это есть свойство тех, кто ищет от природы того, что выше ее.

Человек рожден и смертен: итак, что же скорбишь о совершившемся сообразно с

природой? Ведь ты не скорбишь, что питаешься, принимая пищу? Не стремишься жить

без питания?' Так и относительно смерти: не ищи безсмертия, родившись смертным. Это

однажды определено и узаконено. Но когда Бог призывает и хочет нечто взять от нас, не

станем, как неблагодарные рабы, покидать Владычного. Если бы Он взял деньги, честь и

славу, тело, самую даже душу, Он взял бы свое; если бы он взял твоего сына, - не сына

твоего, но раба Своего Он взял бы. Если мы сами не принадлежим себе, как может быть

нашим то, что есть Его? Если душа не твоя, как могут быть твоими деньги? Если же они

не твои, как ты тратишь на недолжное то, что не принадлежит тебе? Не говори, что трачу

мое и от моего роскошничаю. Не от твоего, но от чужого. Говорю: от чужого, - ты сам так

хочешь, - потому что Богу угодно, чтобы твоим было то, что доверено тебе от имени

бедных. Чужое бывает твоим, если ты тратишь это на них; если же ты тратишь на себя,

тогда твое становится чужим. Разве ты не видишь, что в нашем теле руки служат, рот

растирает пищу, желудок принимает ее? Ведь не говорит же желудок: так как я принял, я

должен все удержать? То же самое и глаз: хотя им принимается весь свет, но разве он

один удерживает его на этом основании, разве не дает свет и всему телу? И ходят одни

ноги, но разве они переставляют только себя? Разве ими не переставляется и все тело?

Каждый из тех, кто имеет какое-либо необходимое дело, если бы он не захотел передать

другому от своего искусства что-либо полезное, погубил бы не только других, но также и

себя. Если бы бедные стали мстить за вашу порочность, свойственную людям скупым и

богатым, они скоро сделали бы вас бедняками, если бы те не захотели поделиться своим с

нуждающимися. Но я, говорит, потерял сына своего единственного, воспитанного среди

большого богатства, подававшего прекрасные надежды, сына, который должен бы быть

моим преемником по наследию. Так что же? Не испускай стонов, но возблагодари Бога, и

прославь Отнявшего, - и это будет нисколько не ниже Авраама: как тот отдал сына по

повелению Божию, так и ты не сетовал, когда Бог взял его. Если ты, видя твоего сына

умершим, возблагодаришь Бога, то получишь награду не меньшую, чем тот, кто привел

сына своего и отдал его как жертву. И если ты остановишь рыдания и сетования, и всех

станешь побуждать к славословию, ты получишь безчисленные награды и свыше, и от

земли: люди будут удивляться тебе, ангелы рукоплескать, Бог награждать. Но как можно,

скажет кто-либо, не плакать о том, от кого я уже не услышу более имя "отец". Что

говоришь ты? Разве ты потерял дитя, лишился сына? Нет, ты только приобрел его и

крепче овладел им. И имени отца ты не утратил, но получил право на лучшее имя, потому

что на будущее время ты получишь имя отца не от смертного сына, но от безсмертного.

Хоть сына и нет, ты не думай, что потерял его; но будто отлучившись в путешествие, он

даже по родству не оставил тебя вместе с телом. Он есть не дитя, лежащее пред тобой, но

тот, который разлучился и вознесся к небу. Итак, когда видишь глаза закрытые и уста

сомкнутые и тело недвижимое, ты думай не о том, что вот эти уста уже не издают звука,

эти глаза не видят, эти ноги не ходят; но думай о том, что уста эти будут говорить лучшее,

глаза увидят большее, ноги будут вознесены на облаках, и что тленное это тело облечется

в безсмертие, и что ты получишь превосходнейшего сына. Вспомни патриарха Авраама,

который не видел Исаака умершим, но, что гораздо тяжелее и мучительнее, получил

приказание самому принести его в жертву. Однако он не противился приказанию, не

рыдал и не восклицал чего-нибудь вроде следующего: разве для того Ты сделал меня

отцом, чтобы стать мне убийцей сына? Лучше было бы совсем не давать его, чем давши,

взять его так обратно. Ты хочешь взять? Но для чего приказываешь мне убить его, мне

осквернить собственную мою десницу? Не чрез этого ли сына Ты обещал мне наполнить

потомством вселенную? Как Ты дашь плоды, вырывая корень? Кто видел, кто слышал

подобное? Я ошибался, обманут! Ничего подобного он не говорил, не думал, не

противился Повелевшему, не требовал доводов, но услышавши: "возьми сына твоего,

единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и (…) принеси его во

всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе" (Быт. 22:2), исполнил повеление

с такою ревностью, что сделал даже больше, чем было приказано. Он скрыл это от жены и

утаил от рабов, оставив их ждать внизу горы. Теперь подумай только, каково ему было

разговаривать с сыном наедине, когда никого другого не было, и сердце оттого

разгоралось еще сильнее, и любовь делалась пламеннее? Какое слово может достаточно

выразить это? Он повел мальчика на тору, связал ему ноги, положил на дрова и поднял

нож, готовясь нанести удар. Не знаю, как рассказать это, в каких словах. Знал один он,

сделавший это. Никакими словами нельзя выразить это. Как не отнялась у него рука? Как

нервы выдержали напряжение? Как не удержал его вид мальчика, исполненного тоски?

Было дано здесь увидеть все вместе, - как отец стал священником, как жертва принесена

без крови, всесожжение совершилось без огня. Он и заколол сына и не заколол его; не

заколол рукой, но заколол в намерении, чтобы этим научить всех на будущее время тому,

что следует чтить повеления Божии выше и детей, и природы, всего сущего и даже выше

самой души. Вообрази доблесть человека, когда он получил приказание заколоть сына

своего единородного, данного ему сверх всяких ожиданий, - сколько поднялось в нем

размышлений! Но он все подчинил их, все они были пред ним в трепете, более чем

копьеносцы пред царем. Одним взглядом он усмирил их, и ни одно из них не осмелилось

подать свой голос, но все они были в таком согласии, что скорее украшали самого

Авраама, чем внушали ему страх. Посмотри еще на его твердость. Природа своим

оружием клонила его к земле, но он стоял, воздвигнув руку, в ней был не венок, а нож,

который лучше всякого венка. Сонмы ангелов приветствовали его, и Бог объявил с неба о

его торжестве. Может ли быть что-нибудь, равное этому трофею? Если бы, после победы

атлета, не вестник снизу, но царь сверху объявил его победителем на олимпийских играх,

разве он не думал бы, что это драгоценнее венков? И разве это не приковало бы внимание

всего театра? Когда же не царь-человек, а сам Бог, и не в театре, а пред вселенной, при

сонмах ангелов и архангелов, объявляет его победителем, возглашая это свыше громким

голосом, - где, скажи мне, поместим такого святого? Если родителям нелегко высказать

пренебрежение даже к дурным детям, но они и таких жалеют, то можно ли бояться

преувеличений красноречия в таком случае, когда сын был кровный, единственный,

возлюбленный, и когда он должен был принять заклание от самого отца? О, блаженная

десница, какого она сподобилась меча! О, меч достохвальный, какой десницы он

удостоен! О, меч достохвальный, на какое употребление он был приготовлен, и какое

служение принял, какому образу послужил, как, обагренный кровью, не был однако

обагрен ею! Поистине не знаю, что говорю, так удивительно было зрелище! Он не

коснулся шеи отрока и не прошел по гортани святого, не обагрился кровью праведного, но

он более, чем коснулся, прошел, обагрился; орошенный кровью не был омочен ею.

Может быть вы думаете, что я вне себя говорю такие противоречия; правда, я вне себя,

когда воображаю удивительное зрелище праведника, но я не высказываю противоречий.

Рука праведного вонзила нож в гортань отрока, но рука Божия не допустила ей, готовой

нанести удар, оскверниться кровью отрока. Поистине не только Авраам держал нож, но и

сам Бог. Бог в мыслях Авраама побуждал его, но удержал его чрез слово. Смотри же, Он

сказал: заколи, и Авраам тотчас приготовляет нож; сказал: не закалай, и он с такою же

поспешностью опускает нож. Он почитал за лучшее вовсе не называться отцом, чтобы

только явить себя рабом верным. И так как он отказался от своего ради Бога, то поэтому и

Бог, возвращая принадлежащее ему, сверх того оказал ему милость Свою. По мере

ревности было также и повеление. Ты не говори того, что он только построил жертвенник

и возложил дрова, но вспомни также голос отрока; подумай о том, какой вихрь мыслей

захватил его, как они словно огненные копья вонзались и терзали его, в то время, когда он

слышал слова отрока: отец, где же агнец (Быт. 22:7)? Если многие, даже теперь и не

будучи родителями, не в силах выдержать это, что же должен был испытать он? Он,

который родил и воспитал отрока, получил его в старости, и только его единственного;

который видел его, слушал, а вскоре намеревался заколоть? Но во всем этом ничто не

поколебало этого адаманта и не сокрушило его. Он не говорил: что ты называешь отцом

того, кто немного спустя уже не будет твоим отцом, кто утратит эту честь? Но что он

сказал? Бог "усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой" (Быт. 22:8). Оба

называют друг друга природными именами, - тот говорит: "отец", этот - "сын". С обеих

сторон начиналась трудная борьба; предстояла великая буря, но нигде не было

кораблекрушения. Исаак же, после того как услышал о Боге, ничего не сказал более и не

предлагал еще вопросов: так мудро было дитя в таких молодых летах! Неужели все вы не

возгорались духом? Неужели каждый из вас мысленно не обнимает отрока, не любит его,

не удивляется его разумению, не отдает должного его чистоте? Даже связанный и

положенный на дрова, он не пришел в исступление от ужаса, не пытался спрыгнуть, не

поносил отца как безумного, но был связан, вознесен, возложен и все переносил в

молчании, как некий агнец, даже более, как общий всем Владыка, Которому он

уподобился кротостью и Которого был образом: "как овца, веден был Он на заклание, и

как агнец пред стригущим его безгласен" (Ис. 53:7). Пусть не говорят мне, что Авраам

не скорбел и не испытал свойственного родителям чувства; желая изобразить его

философом свыше меры, пусть не лишают его венца похвалы. Если мы, увидев

неожиданно на площади людей, которых ведут на смерть, приходим в уныние, скорбим, а

часто даже плачем, хотя бы люди эти отдавались порокам и долгое время вели такую

жизнь, хотя бы они были незнакомы с нами, и мы никогда не видели их, то как же не

испытал скорби, которая тяжелее всякого наказания и страдания, тот, кто получил

приказание убить своими руками и принести во всесожжение собственного сына,

Дата добавления: 2015-08-28; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

  • Мученичество на уровне зрелости малыша, делающего свои первые шаги.
  • Какую роль должны играть усыновители?
  • Породы кур
  • Анатомия полицейских сил на примере Парижской префектуры
  • Направление бакалавриата «Юриспруденция»
  • Книга четвертая. 1. В течение этих девяти лет, от девятнадцатого до двадцать восьмого года жизни моей
  • Но я не могу больше спать.
  • ВИЗНАЧЕННЯ РОЗРАХУНКОВОГО ОПОРУ ЗА РОЗРАХУНКОМ
  • Установка каркасного бассейна
  • Случай в
  • НУ-КА ПРЫГ ИЗ КРОВАТКИ!
  • Молитва апостола Павла 6 страница
  • ПОСТАТЕЙНЫЙ КОММЕНТАРИЙ К ГЛАВЕ 21 1 страница
  • Механические свойства молибдена при комнатной температуре
  • В КЛАССИЧЕСКОЙ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ 3 страница
  • Профкома студентов
  • Тема 21. ВУЗЬКИЙ ТАЗ
  • Финансы и инвестиции
  • These are some of the sentences that you will hear in the lecture. Read them paying attention to the italicized words and expressions.
  • Порядок расчета. Сопротивление теплопередаче ограждающей конструкции равно