Перевод Р.Райт-Ковалевой, 1965 15 страница

своей кажущейся кротости, когда К. задел правосудие.

- Не сойдешь ли ты вниз? - спросил К. - Проповеди все

равно уже читать не придется. Спустись ко мне.

- Да, теперь, пожалуй, можно и сойти, - сказал священник.

Должно быть, он раскаивался, что накричал. Снимая лампу с

крюка, он добавил: - Сначала я должен был поговорить с тобой

отсюда, на расстоянии. А то на меня очень легко повлиять, и я

забываю свои обязанности.

К. ждал его внизу, у лесенки. Священник еще со ступенек,

на ходу протянул ему руку.

- Ты можешь уделить мне немного времени? - спросил К.

- Столько, сколько тебе потребуется! - сказал священник и

передал К. лампу, чтобы он ее нес. И вблизи в нем сохранилась

какая-то торжественность осанки.

- Ты очень добр ко мне, - сказал К., и они вместе стали

ходить взад и вперед по темному приделу. - Из всех судейских ты

- исключение. Я доверяю тебе больше, чем всем, кого знал до сих

пор. С тобой я могу говорить откровенно.

- Не заблуждайся! - сказал священник.

- В чем же это мне не заблуждаться? - спросил К.

- Ты заблуждаешься в оценке суда, - сказал священник. Вот

что сказано об этом заблуждении во Введении к Закону. У врат

Закона стоит привратник. И приходит к привратнику поселянин и

просит пропустить его к Закону. Но привратник говорит, что в

настоящую минуту он пропустить его не может. И подумал

проситель и вновь спрашивает, может ли он войти туда

впоследствии? "Возможно, - отвечает привратник, - но сейчас

войти нельзя". Однако врата Закона, как всегда, открыты, а

привратник стоит в стороне, и проситель, наклонившись,

старается заглянуть в недра Закона. Увидев это, привратник

смеется и говорит: "Если тебе так не терпится - попытайся

войти, не слушай моего запрета. Но знай: могущество мое велико.

А ведь я только самый ничтожный из стражей. Там, от покоя к

покою, стоят привратники, один могущественнее другого. Уже

третий из них внушал мне невыносимый страх". Не ожидал таких

препон поселянин, ведь доступ к Закону должен быть открыт для

всех в любой час, подумал он; но тут он пристальнее взглянул на

привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на

длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше

подождать, пока не разрешат войти.Привратник подал ему

скамеечку и позволил присесть в стороне, у входа. И сидит он

там день за днем и год за годом. Непрестанно добивается он,



чтобы его впустили, и докучает привратнику этими просьбами.

Иногда привратник допрашивает его, выпытывает, откуда он родом

и многое другое, но вопросы задает безучастно, как важный

господин, и под конец непрестанно повторяет, что пропустить его

он еще не может. Много добра взял с собой в дорогу поселянин, и

все, даже самое ценное, он отдает, чтобы подкупить привратника.

А тот все принимает, но при этом говорит: "Беру, чтобы ты не

думал, будто ты что-то упустил". Идут года, внимание просителя

неотступно приковано к привратнику. Он забыл, что есть еще

другие стражи, и ему кажется, что только этот, первый,

преграждает ему доступ к Закону. В первые годы он громко клянет

эту свою неудачу, а потом приходит старость и он только ворчит

про себя. Наконец он впадает в детство, и, оттого что он

столько лет изучал привратника и знает каждую блоху в его

меховом воротнике, он молит даже этих блох помочь ему уговорить

привратника. Уже меркнет свет в его глазах, и он не понимает,

потемнело ли все вокруг, или его обманывает зрение. Но теперь,

во тьме, он видит, что неугасимый свет струится из врат Закона.

И вот жизнь его подходит к концу. Перед смертью все, что он

испытал за долгие годы, сводится в его мыслях к одному вопросу

- этот вопрос он еще ни разу не задавал привратнику. Он

подзывает его кивком - окоченевшее тело уже не повинуется ему,

подняться он не может. И привратнику приходится низко

наклониться - теперь по сравнению с ним проситель стал совсем

ничтожного роста. "Что тебе еще нужно узнать? - спрашивает

привратник. - Ненасытный ты человек!" - "Ведь все люди

стремятся к Закону, - говорит тот, - как же случилось, что за

все эти долгие годы никто, кроме меня, не требовал, чтобы его

пропустили?" И привратник, видя, что поселянин уже совсем

отходит, кричит изо всех сил, чтобы тот еще успел услыхать

ответ: "Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для

тебя одного! Теперь пойду и запру их".

- Значит, привратник обманул этого человека, - торопливо

сказал К. Его всерьез захватил этот рассказ.

- Не торопись, - сказал священник, и не принимай чужих

слов на веру. Я рассказал тебе эту притчу так, как она стоит во

Введении. Там ничего не говорится про обман.

- Но ведь это же ясно, - сказал К., и первое твое

толкование было совершенно правильно. Привратник только тогда

открыл спасительную правду, когда этому человеку уже ничем

нельзя было помочь.

- А раньше его не спрашивали, - сказал священник. - И не

забывай,что он был только привратником и свой долг выполнял

честно.

- Почему ты считаешь, что он выполнял свой долг? - спросил

К. Вовсе он его не выполнял. Может быть, его долг был не

пускать туда посторонних, но уж того человека, для которого

вход был предназначен, он обязан был впустить.

- Ты недостаточно уважаешь Свод законов, - сказал

священник, - потому и переосмыслил эту притчу. А в ней есть два

важных объяснения привратника насчет допуска к Закону: одно в

начале, другое в конце. Первое гласит, что в настоящую минуту

привратник его допустить не может, а второе - что этот вход

предназначен только для него. Если бы между этими двумя

объяснениями было какое-то противоречие, ты был бы прав и

привратник действительно обманул бы этого человека. Но тут

никакого противоречия нет. Напротив, первое объяснение уже

ведет ко второму. Можно даже сказать, что привратник преступает

свой долг тем, что подает этому человеку надежду на то, что

впоследствии его туда впустят. А в то же время его единственной

обязанностью было не впускать этого человека, и многие

толкователи Закона всерьез удивляются, что привратник вообще

допускает этот намек, так как он, по-видимому, любит точность и

строго следует своим обязанностям. Многие годы он не покидал

свой пост и только под конец запирает врата; он полон сознания

важности своей службы и прямо говорит: "Могущество мое велико";

он уважает вышестоящих и прямо говорит: "Я только самый

ничтожный из стражей"; он не болтлив, потому что за все эти

годы задает только, как там сказано, "безучастные", вопросы; он

неподкупен, потому что, принимая подарки, говорит: "Беру, чтобы

ты не думал, будто ты что-то упустил", а там, где речь идет о

его долге, ничто не может ни смягчить, ни ожесточить его: там

прямо сказано, что этот человек "докучает привратнику своими

просьбами", и, наконец, самое описание его внешности говорит о

педантичном складе его характера: и острый горбатый нос, и

длинная жидкая черная монгольская борода. Разве найдешь более

преданного привратника? Но в привратнике проявляются и другие

черты, весьма выгодные для того, кто требует пропуск, и если их

понять, то поймешь также, почему он, намекая на какие-то

будущие возможности, в какой-то мере превышает свои полномочия.

Скрывать не приходится - он несколько скудоумен и в связи с

этим слишком высокого мнения о себе. И если даже его слова о

своем могуществе и о могуществе других привратников, чей вид

ему и самому невыносим, - если, как я уже сказал, эти его слова

сами по себе справедливы, то по манере выражаться ясно видно,

как его восприятие ограничено и скудоумием, и самомнением.

Толкователи говорят об этом так: "Правильное восприятие явления

и неправильное толкование того же явления никогда полностью

взаимно не исключаются". Однако надо признать, что скудоумие и

самомнение, в какой бы малой степени они ни наличествовали,

являются недостатками характера привратника, они ослабляют

охрану врат. Надо еще добавить, что по природе этот привратник

как будто дружелюбный человек, он вовсе не всегда держится как

лицо официальное. В первую же минуту он шутки ради приглашает

просителя войти, хотя и намерен строго соблюдать запрет, да и

потом не прогоняет его, а, как сказано, дает ему скамеечку и

разрешает присесть в стороне у входа. И терпение, с которым он

столько лет подряд выслушивает просьбы этого человека, и

краткие расспросы, и прием подарков, и, наконец, то

благородство, с каким он терпит, когда поселянин громко

проклинает свою неудачу, зачем именно этого привратника

поставили тут, все это дает повод заключить, что в душе

привратника шевелится сострадание. На его месте не всякий

поступил бы так. И под конец он наклонился к этому человеку по

одному его кивку, чтобы выслушать последний вопрос. И только в

возгласе: "Ненасытный ты человек!" - прорывается легкое

нетерпение; ведь привратник знает, что всему конец. А некоторые

идут в толковании этого возгласа даже дальше, они считают, что

слова "Ненасытный ты человек!" выражают своего рода дружеское

восхищение, не лишенное, конечно, некоторой снисходительности.

Во всяком случае, образ привратника встает совсем в другом

свете, чем тебе представляется.

- Ты знаком с этой историей и лучше и дольше, чем я, -

сказал К. Они помолчали. Потом К. сказал: - Значит, ты

считаешь, что этого человека не обманули?

- Не толкуй мои слова превратно, - сказал священник,- я

только изложил тебе существующие толкования. Но ты не должен

слишком обращать на них внимание. Сам Свод законов неизменен, и

все толкования только выражают мнение тех, кого это приводит в

отчаяние. Есть даже такое толкование, по которому обманутым

является сам привратник.

- Ну, это очень отдаленное толкование, - сказал К. - На

чем же оно основано?

- Основано оно, - сказал священник, - на скудоумии

привратника. О нем сказано, что он ничего не знает о недрах

Закона и ему известна только та тропа перед вратами, по которой

он должен ходить взад и вперед. Считается, что его

представление о недрах Закона - сущее ребячество, и

предполагают, что он сам боится того, чем пугает просителя.

Больше того, его страх куда сильнее страха просителя - тот

только и жаждет войти в недра Закона, даже услыхав о страшных

их стражах, а привратник и войти не хочет, по крайней мере об

этом ничего не сказано. Правда, другие говорят, что он, видимо,

уже побывал там, внутри, потому что принимали же его когда-то

на службу в суд, а это могло произойти только в самих недрах.

Но на это возражают, что его назначил привратником чей-то голос

оттуда и что туда, в самые недра, он, конечно, не проникал,

потому что уже один вид третьего стража внушал ему невыносимый

страх. К тому же нигде не сказано, что за все эти годы он

сообщил хоть что-нибудь о недрах Закона. Может быть, ему это

запрещено, но и о запрещении он ни слова не говорит. Из всего

этого можно заключить, что он сам не знает ни того, что

творится в недрах Закона, ни того, какой в этом смысл, и все

время находится в заблуждении. Но выходит так, что он,

по-видимому, заблуждается и насчет этого просителя, ибо

привратник, сам того не ведая, подчинен просителю. То, что он

обращается с просителем как с подчиненным, ясно видно во

многом, и ты, наверно, помнишь, в чем именно. Но то, что в

сущности подчиненным является привратник, тоже видно не менее

ясно, как говорит другое толкование. Всегда свободный человек

выше связанного. А проситель в сущности человек свободный, он

может уйти, куда захочет, лишь вход в недра Закона ему

воспрещается, причем запрет наложен единственно только этим

привратником. И если он садится в сторонке на скамеечку у врат

и просиживает там всю жизнь, то делает он это добровольно, и ни

о каком принуждении притча не упоминает. Привратник же связан

своей должностью с постом, он не может уйти с поста, но и в

недра Закона он, при всем желании, войти не может. Кроме того,

хоть он и служит Закону, но служба его ограничена только этим

входом, то есть служит он только этому человеку, единственному,

для кого предназначен вход. Выходит, что и по этой причине

привратник подвластен просителю. Приходится предположить, что

много лет - то есть, в сущности, все свои зрелые годы - он

служил, так сказать, впустую, потому что в притче сказано, что

к нему пришел мужчина, а под этим разумеется зрелый муж, и,

значит, привратник был вынужден долго ждать, прежде чем ему

будет дано выполнить свой долг, притом ждать именно столько,

сколько угодно тому человеку, ибо тот пришел по своей воле,

когда захотел. Да и кончается его служба только с окончанием

жизни этого человека, значит, до самого конца привратник ему

подвластен. И много раз в притче подтверждается, что, по всей

видимости, привратнику об этом ничего не известно. Но

толкователи не узрели тут ничего удивительного, потому что,

согласно этому толкованию, привратник находится в еще более

тяжком заблуждении, ибо оно касается его должности. Мы слышим,

как в конце притчи он говорит: "Теперь я пойду и запру их", но

в начале сказано, что врата в Закон открыты, "как всегда", а

если они всегда открыты - именно всегда, независимо от

продолжительности жизни того человека, для которого они

предназначены, - значит, и привратник закрыть их не может. Тут

толкования расходятся: хочет ли привратник, сообщая о том, что

он закроет врата, только дать ответ или подчеркнуть свои

обязанности, или же он стремится в последнюю минуту повергнуть

просителя в горесть и раскаяние. Но многие сходятся на том, что

закрыть врата он не сможет. Считается даже, что под конец он и

в познании истины стоит ниже того человека, потому что тот

видит неугасимый свет, что струится из врат Закона, а

привратник, охраняя вход, очевидно, стоит спиной к вратам и

ничем не выказывает, что заметил какие-либо изменения.

- Все это отлично обосновано, - сказал К., негромко

повторявший про себя отдельные места из разъяснений священника.

- Обосновано все хорошо, и я тоже верю, что привратник

заблуждается. Однако прежнее мое утверждение все же остается в

силе, потому что оба толкования частично совпадают. Совершенно

неважно, понимает ли привратник все до конца или введен в

заблуждение. Я сказал, что введен в заблуждение проситель.

Можно было бы усомниться в этом, если бы привратник все понимал

до конца, но если и привратник обманут, то его заблуждения

непременно передаются просителю. Тогда, конечно, сам привратник

не является обманщиком, но, значит, он столь скудоумен, что его

немедленно надо было бы выгнать со службы. Не упускай из виду,

что заблуждение привратника самому ему никак не вредит, а

просителю наносит непоправимый вред.

- Тут ты столкнешься с совершенно противоположным

толкованием, - сказал священник. - Многие, например, считают,

что эта притча никому не дает права судить о привратнике. Каким

бы он нам ни казался, он слуга Закона, а значит, причастен к

Закону, значит, суду человеческому не подлежит. Но тогда нельзя

и считать, что привратник подвластен просителю. Быть связанным

с Законом хотя бы тем, что стоишь на страже у врат, неизмеримо

важнее, чем жить на свете свободным. Тот человек только

подходит к Закону, тогда как привратник уже стоит там. Закон

определил его на службу, и усомниться в достоинствах

привратника - значит усомниться в Законе.

- Нет, с этим мнением я никак не согласен, - сказал К. и

покачал головой. - Если так думать, значит, надо принимать за

правду все, что говорит привратник. А ты сам только что вполне

обоснованно доказал, что это невозможно.

- Нет, - сказал священник, - вовсе не надо все принимать

за правду, надо только осознать необходимость всего.

- Печальный вывод! - сказал К. Ложь возводится в систему.

К. сказал это, как бы подводя итог, но окончательного

вывода не сделал. Слишком он устал, чтобы проследить все

толкования этой притчи, да и ход мыслей, вызванный ею, был ему

непривычен. Эти отвлеченные измышления скорее годилось

обсуждать компании судейских чиновников, нежели ему. Простая

притча стала расплывчатой, ему хотелось выбросить ее из головы,

и священник проявил тут удивительный такт, молча приняв

последнее замечание К., хотя оно явно противоречило его

собственному мнению.

Молча шли они рядом. К. старался держаться как можно ближе

к священнику, не понимая, где он находится. Лампа у него в

руках давно погасла. Вдруг прямо против него серебряное

изображение какого-то святого блеснуло отсветом серебра и сразу

слилось с темнотой. Не желая быть полностью зависимым от

священника, К. спросил его:

- Мы, кажется, подходим к главному выходу?

- Нет, - сказал священник, - мы очень далеко от него. А

разве ты уже хочешь уйти?

И хотя К. за минуту до того не думал об уходе, он сразу

ответил:

- Конечно, мне необходимо уйти. Я служу прокуристом в

банке, меня ждут, я пришел сюда, только чтобы показать собор

одному деловому знакомому, иностранцу.

- Ну что ж, - сказал священник и подал К. руку, - тогда

иди.

- Да мне в темноте одному не выбраться, - сказал К.

- Иди к левой стороне, - сказал священник, - потом, не

сворачивая, вдоль этой стены, и ты найдешь выход.

Священник уже отошел на несколько шагов, и тут К. крикнул

ему очень громко:

- Подожди, прошу тебя!

- Я жду! - сказал священник.

- Тебе больше ничего от меня не нужно? - спросил К.

- Нет, - сказал священник.

- Но ты был так добр ко мне сначала, - сказал К., - все

объяснил мне, а теперь отпускаешь меня, будто тебе до меня дела

нет.

- Но ведь тебе нужно уйти? - сказал священник.

- Да, конечно, - сказал К. - Ты должен понять меня.

- Сначала ты должен понять, кто я такой, - сказал

священник.

- Ты тюремный капеллан, - сказал К. и снова подошел к

священнику; ему вовсе не надо было так срочно возвращаться в

банк, как он это изобразил, он вполне мог еще побыть тут.

- Значит, я тоже служу суду, - сказал священник. Почему же

мне должно быть что-то нужно от тебя? Суду ничего от тебя не

нужно. Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает,

когда ты уходишь.

Глава десятая. КОНЕЦ

Накануне того дня, когда К. исполнился тридцать один год,

- было около девяти вечера, и уличный шум уже стихал, - на

квартиру к нему явились два господина в сюртуках, бледные,

одутловатые, в цилиндрах, словно приросших к голове. После

обычного обмена учтивостями у входной двери - кому войти

первому - они еще более учтиво стали пропускать друг друга у

двери комнаты К. Хотя его никто не предупредил о визите, он уже

сидел у двери на стуле с таким видом, с каким обычно ждут

гостей, весь в черном, и медленно натягивал новые черные

перчатки, тесно облегавшие пальцы. Он сразу встал и с

любопытством поглядел на господ.

- Значит, меня поручили вам? - спросил он.

Оба господина кивнули, и каждый повел рукой с цилиндром в

сторону другого. К. признался себе, что ждал не таких

посетителей. Он подошел к окну и еще раз посмотрел на темную

улицу. На той стороне почти во всех окнах уже было темно, во

многих спустили занавеси. В одном из освещенных окон верхнего

этажа за решеткой играли маленькие дети, они тянулись друг к

другу ручонками, еще не умея встать на ножки.

Посылают за мной старых отставных актеров, сказал себе К.

и оглянулся, чтобы еще раз удостовериться в этом. Дешево же они

хотят от меня отделаться. К. вдруг обернулся к ним и спросил:

- В каком театре вы играете?

- В театре? - спросил один господин у другого, словно

советуясь с ним, и уголки его губ дрогнули. Другой стал

гримасничать, как немой, который пытается перебороть свою

немощь.

Видно, они не подготовились к вопросам, сказал К. про себя

и пошел за своей шляпой.

Оба господина хотели взять К. под руки уже на лестнице, но

он сказал:

- Нет, возьмете на улице, я же не больной.

Но у самых ворот они повисли на нем так, как еще ни разу в

жизни никто не висел. Притиснув сзади плечо к его плечу и не

сгибая локтей, каждый обвил рукой руку К. по всей длине и сжал

его кисть заученной, привычной, непреодолимой хваткой. К. шел,

выпрямившись, между ними, и все трое так слились в одно целое,

что, если бы ударить по одному из них, удар пришелся бы по всем

троим. Такая слитность присуща, пожалуй,только неодушевленным

предметам.

Под каждым фонарем К. пытался разглядеть своих спутников

получше, чем можно было в полутьме его комнаты, хотя это было

очень трудно при таком тесном соприкосновении. Может быть, они

теноры, подумал он, разглядев их двойные подбородки. Ему были

противны их лоснящиеся чистотой физиономии. Казалось, что

буквально видишь руку, которая прочистила им углы глаз, вытерла

верхнюю губу, выскребла складки на подбородке.

Разглядев их, К. остановился, и с ним остановились оба

господина; они оказались на краю пустой, безлюдной, засаженной

кустарником площади.

- Почему это послали именно вас? - крикнул К. скорее

нетерпеливо, чем вопросительно. Те явно не знали, что ответить,

и ждали, опустив свободную руку, как ждут санитары, когда

больной останавливается передохнуть.

- Дальше я не пойду, - сказал К., нащупывая почву.

На это им отвечать не понадобилось, они просто, не

ослабляя хватки, попытались сдвинуть К. с места, но он не

поддался. Больше уж мне мои силы не понадобятся, нужно хоть

сейчас напрячь их вовсю, подумал К., и ему вспомнилось, как

мухи отдираются от липкой бумаги и при этом отрывают себе

ножки. Да, этим господам придется туго.

И тут на маленькой лесенке, которая вела на площадь с

улочки, лежавшей внизу, показалась фройляйн Бюрстнер. К. был не

совсем уверен, она ли это, хотя сходство было большое. Но для

К. не имело никакого значения, была ли то фройляйн Бюрстнер или

нет, просто он вдруг осознал всю бессмысленность сопротивления.

Ничего героического не будет в том, что он вдруг станет

сопротивляться, доставит этим господам лишние хлопоты,

попытается в самообороне ощутить напоследок хоть какую-то

видимость жизни. Он двинулся с места, и радость, которую он

этим доставил обоим господам, отчасти передалась и ему. Они

дали ему возможность направлять их шаги, и он направил их в ту

же сторону, куда шла перед ним фройляйн Бюрстнер, но не потому,

что хотел ее догнать, не потому, что хотел видеть ее подольше,

а лишь для того, чтобы не забыть то предзнаменование, которое

он в ней увидел. Единственное, что мне остается сейчас сделать,

сказал он себе, и равномерный шаг его самого и его спутников

как бы подкреплял эту мысль, единственное, что я могу сейчас

сделать, - это сохранить до конца ясность ума и суждения.

Всегда мне хотелось хватать жизнь в двадцать рук, но далеко не

всегда с похвальной целью. И это было неправильно. Неужто и

сейчас я покажу, что даже процесс, длившийся целый год, ничему

меня не научил? Неужто я так и уйду тупым упрямцем? Неужто про

меня потом скажут, что в начале процесса я стремился его

окончить, а теперь, в конце, - начать сначала? Нет, не желаю,

чтобы так говорили! Я благодарен, что на этом пути мне в

спутники даны эти полунемые, бесчувственные люди и что мне

предоставлено самому сказать себе все, что нужно.

Между тем фройляйн Бюрстнер уже свернула на боковую улицу,

но К. мог теперь обойтись и без нее и отдался на волю своих

провожатых. В полном согласии они перешли втроем мост,

освещенный луной; оба господина беспрекословно следовали самому

малейшему движению К., и когда он повернулся к перилам, оба

всем телом повернулись за ним. Вода, переливаясь и дрожа в

лунном свете, струилась вокруг маленького острова, где, словно

теснясь друг к дружке, густо росли кусты и деревья.

Дорожки, усыпанные гравием, - сейчас их не было видно -

вели к удобным скамейкам, где К. летом часто отдыхал, позевывая

и потягиваясь всем телом.

- А я вовсе и не хотел тут останавливаться, - сказал К.

своим спутникам, пристыженный их беспрекословной готовностью.

К. показалось, что за его спиной один мягко упрекнул

другого в недогадливости, и они двинулись дальше.

Улицы пошли в гору, кое-где им навстречу попадались

полицейские, стоявшие на посту или расхаживавшие по мостовой;

они проходили то в отдалении, то совсем близко. Один из них, с

пышными усами, держа руку на эфесе сабли, словно нарочно

подошел вплотную к этой несколько подозрительной группе. Оба

господина остановились, полицейский открыл было рот, но тут К.

рывком потянул их обоих вперед. На ходу К. то и дело осторожно

озирался, чтобы увидеть, не пошел ли полицейский за ними; а

когда они завернули от него за угол, К. побежал, и его

спутникам пришлось, несмотря на одышку, бежать вместе с ним.

Вскоре они оказались за городом, где сразу, почти без

перехода, начинались поля. Небольшая каменоломня, заброшенная и

пустая, лежала у здания еще совершенно городского вида. Здесь

оба господина остановились: то ли они наметили это место

заранее, то ли слишком устали, чтобы бежать дальше. Они

отпустили К., молча ожидавшего, что же будет, сняли цилиндры и,

оглядывая каменоломню, отерли носовыми платками пот со лба. На

всем лежало лунное сияние в том естественном спокойствии, какое

ни одному другому свету не присуще.

После обмена вежливыми репликами о том, кому выполнять

следующую часть задания, - очевидно, обязанности этих господ

точно распределены не были, - один из них подошел к К. и снял с

него пиджак, жилетку и, наконец, рубаху. К. невольно вздрогнул

от озноба, и господин ободряюще похлопал его по спине. Потом он

аккуратно сложил вещи, как будто ими придется воспользоваться,

- правда, не в ближайшее время. Чтобы К. не стоял неподвижно в

ощутимой ночной прохладе, он взял его под руку и стал ходить с

ним взад и вперед, пока второй господин искал в каменоломне

подходящее место. Найдя его, тот помахал им рукой, и первый

господин подвел К. туда. У самого шурфа лежал отколотый камень.

Оба господина посадили К. на землю, прислонили к стене и

уложили головой на камень. Но, несмотря на все их усилия,

несмотря на то, что К. старался как-то им содействовать, его

поза оставалась напряженной и неестественной. Поэтому первый

господин попросил второго дать ему одному попробовать уложить

К. поудобнее, но и это не помогло. В конце концов они оставили

К. лежать, как он лег, хотя с первого раза им удалось уложить

его лучше, чем теперь. Потом первый господин расстегнул сюртук

и вынул из ножен, висевших на поясном ремне поверх жилетки,

длинный, тонкий, обоюдоострый нож мясника и, подняв его,

проверил на свету, хорошо ли он отточен. Снова начался

отвратительный обмен учтивостями: первый подал нож второму

через голову К., второй вернул его первому тоже через голову К.

И внезапно К. понял, что должен был бы схватить нож, который

передавали из рук в руки над его головой, и вонзить его в себя.

Но он этого не сделал, только повернул еще не тронутую шею и

посмотрел вокруг. Он не смог выполнить свой долг до конца и

снять с властей всю работу, но отвечает за эту последнюю ошибку

Дата добавления: 2015-08-29; просмотров: 4 | Нарушение авторских прав

  • риентировочные размеры корпусных деталей
  • Июля 1841 г.
  • Айны истины сиза с йщесиинии
  • САМОУЧИТЕЛЬ ПО РАЗВИТИЮ ИНТУИЦИИ
  • ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
  • Развитие органов прокуратуры в послевоенные годы
  • ехніка успішного початку бесіди.
  • Расширение полномочий главных распорядителей бюджетных средств
  • Что нам подарила Святая Троица
  • Глава девятая. МУЗЫКАЛЬНО-ВЫРАЗИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМА БЛЮЗА
  • Три вещи в жизни наиболее ценны:Любовь, Убеждения, Дружба.
  • Издержки производства в краткосрочном периоде. Постоянные и переменные издержки. Общие, средние, предельные издержки, их динамика.
  • ИМПЕРАТОР СЯНЬФЭН И ЕГО ОКРУЖЕНИЕ 12 страница
  • Работа с конфиденциальными документами.
  • Валютне право як інститут фінансового права: поняття, особливості
  • Cathy Tyers «The Truce at Bakura» 14 страница
  • Задания. 1. Определите проблемы пациента; сформулируйте цели и составьте план сестринского
  • В классе
  • mother (mom, mum, mama, mamma, mummy, ma)
  • Раздел 6. Доходы