Почти сто лет назад официально закончилось Средневековье, но на Британских островах по-прежнему казнят обвиненных в колдовстве. У Корраг так погибла сначала бабушка, а потом и мать. Теперь и сама 13 страница

— Ты рождена для одиночества, Корраг. Не люби. Не ищи его в тенях. Не шепчи его имя.

Потому я еще и уходила. Я выбирала ветреные дни, чтобы добраться до болот Раннох-Мура — где умерла моя кобыла и где я смотрела вслед ее удаляющемуся призраку. Где я скиталась, облаченная в лохмотья, в скорбь и усталость, где я еще не увидела впереди Гленко. Где у меня была другая жизнь.

Я стояла на западном краю долины и наблюдала, как вьются пчелы и поднимаются в напоенные ветром небеса. И я полезла на гору, что высилась рядом со мной, — Темная гора, а может, все-таки лучше Стрелка, потому что у меня все еще оставался след от раны на пятке. Но я думала: «Карабкайся вверх! Подумай о том, что ты увидишь…» Это было трудное восхождение. Я цепко хваталась пальцами. Иногда я видела вереск далеко внизу и оттого твердила: «Продолжай двигаться! Ползи вверх!» И я представляла себе радость, которую почувствую, когда доберусь до вершины: разреженный воздух, израненные руки и ноги — и красота, что откроется передо мной!

Но я не ощутила радости на вершине. Напротив, я учуяла неприятный запах.

Я остановилась. Там, на вершине этой темной зубчатой горы, обитала Гормхул.

Я дышала с трудом. Уперев руки в бока, я возмутилась:

— Ты? Здесь?

Восхождение было очень трудное! Я припадала к земле, и прыгала, и раскачивалась, пока карабкалась вверх. А она была втрое тяжелее меня и вчетверо старше и ничего не ела, насколько я знала, но тем не менее она стояла здесь, со своей кожей, похожей на крылья златоглазки, в своей изношенной шали, колышущейся на ветру. Она ничего не сказала. Она просто отступила в сторону. И за ее спиной я увидела укрытие из камней и невысокий очаг, а еще кости и старые тряпки. И двух других женщин, сидящих у костра.

Я осталась ради приличия. Я присела на камне и улыбнулась новым знакомым. Такие же худые и бледные, как Гормхул, но мне показалось, что чуть помоложе. Лицо одной было сильно повреждено, похоже, ей когда-то сломали кости, потому что нос у нее был расплющенным, а нижняя челюсть неровной. Нижние зубы выдавались вперед, а потому она нечетко произносила слова, когда говорила.

— Тотиак, — пробормотала она, — с Малла. Остров на юге…

И она умолкла. Вторая ничего не сказала. Она уставилась в землю, положив подбородок на колени. В ней было больше грусти, чем я, наверное, когда-либо видела, и Гормхул прошипела:



— У этой нет языка.

— Нет языка?

— У нее есть язык, но она не говорит. Не может. От потрясения у нее отнялась речь.

— Потрясение?

— Лодка перевернулась. Луйрак. Из Тирей. И все вокруг нее утонули, они цеплялись за ее волосы, руки мертвого человека держались за ее юбки… Все утонули, кроме нее.

Это было совсем не хорошо — сидеть наверху Темной горы с этими женщинами, которые были такими странными, жили такой дикой жизнью, что даже Кора не позавидовала бы им. У них в очаге валялись обглоданные кости и перья, со стороны отхожего места ветер доносил дурной запах. Там не было даже закутка для сна — только скалы и узел из грязной ткани. Никакой травы, кроме моей белены. Я увидела ее, сидя на камне.

Гормхул смотрела на меня. Смотрела, как впервые, — словно, может, знала меня, а может, и нет.

— Ты изменилась, — сказала она мне так, будто это ей не по нраву.

Я нахмурилась:

— Нет.

Я выглядела по-прежнему. В отличие от нее. Это она изменилась, как мне показалось. Около рта появились болячки. Шелушащиеся коросты в уголках рта осыпались хлопьями, когда она говорила, — все из-за зимы. Я подумала, что окопник может ее вылечить.

— Ты другая, — сказала она. — Семена были посеяны везде, и наверх они выходят сквозь землю…

Странные слова. Я покачала головой. Тотиак издала звук, который обычно издает Бран, когда вылизывается, — а она ела что-то с ладони. Ее нижняя челюсть сильно вихлялась, а щеки были острыми из-за сломанных костей.

Я проговорила:

— Это из-за хорошей погоды. Кажется, за прошедшие две недели я видела больше народу, чем за всю свою жизнь. Люди рыбачили в Кое. Ткали. Я видела мальчиков, которые тренируются с мечами, и…

Гормхул сказала:

— Мародерствуют.

— Мародерствуют?

— Ага. Крадут. Рискуют. Вот что они делают…

Она знала, о чем говорила. Она ковыряла языком в ямках, оставшихся от зубов, словно усиленно думала, и возможно, так оно и было. Но у нее были ветхие мозги, ослабленные беленой и возрастом, — я уверена в этом.

— Они будут брать и брать. Они пригонят сюда больше скота. Дерн. Лошади… Это приведет их к гибели в конце концов, — сказала она, — это воровство. А младший — худший из воров. Твой.

— Мой?

— Твой. Его семя растет, как и его грабежи. Эти коровы с Глен-Лайона… Он нашел их у реки, на водопое, и взял в сумерках. Ох, с ним беда. Дикие сердца. Все было в огне, как его волосы, и прошлым летом его заковали в кандалы в Инверлохи за его дела, а королева пришла освободить его. Сама королева! Она не протянет долго. Она сильнее, чем ее муж, но чума унесет ее…

— Гормхул, — сказала я, — о чем ты говоришь?

Она посмотрела на меня:

— Ты знаешь… — Потом еще: — Маленькая свеча ярче горит там, где, кроме нее, нет свечей…

И она перевела взгляд с меня на Раннох-Мур, и смотрела, как тени облаков скользили по скалам.

— Ты придешь ко мне, — сказала она, — когда завоет волк.

Я покачала головой:

— Волк?

Вот теперь это стало настоящей бессмыслицей.

— Когда прозвучит его зов. Ты вернешься…

— Волк? — У меня мелькнула мысль. — У тебя есть дар предвиденья?

— Волки долго не задержатся. Нет-нет…

Я подвинулась:

— Он есть у тебя? Дар? Гормхул?

Она встала и принялась бродить как потерянная среди камней и отбросов, теребя в руках мертвую птицу и нашептывая что-то под нос. И я чувствовала в ней странную силу. Наверное, это белена смутила ее разум и наполнила его видениями. А может, это из-за своего роста и старости она кажется такой загадочной, такой мудрой.

Скатившись по камням и направившись домой, я прошла мимо человека из Ахтриэхтана, который копал торф в долине. Я подкралась к нему. Очень тихо спросила:

— Коровы. В Укромной лощине. Где они украдены?

Он меня понял:

— Глен-Лайон. Северо-восток.

Но откуда она узнала об этом? С ее сломанной, затуманенной беленой жизнью?

Я очень плотно обхватила себя руками, скрючившись у огня в ту ночь.

Дар предвиденья. Даже вы, сэр, слышали о нем — о том, как человек может прозревать грядущее, может видеть его и знать, каким оно будет. Кора билась в судорогах на полу. Она выгибала спину, и когда это проходило, она сжимала ладонями голову и говорила: «Кажется, у меня шея висельника» или «Бойся телят с отметинами…» Я думаю, так она увидела «северо-запад». Увидела веревку и поняла: «Вперед!»

Иногда Кора продавала свои видения, свой дар предвиденья. Бывало, она возвращалась из Хексема с пригоршней пенни, которые тратила на еду или на ленточки для волос. Но Гормхул была не такой. Она ничего не продавала. Она держалась подальше от домов, пряталась высоко в горах, а среди Макдоналдов ходили легенды о ней — о козлоногой твари, что завывает в полнолуние. О необычном помете, что находили в траве. Леди Гленко говорила о «пэн ни» — женщине из тумана, которая полощет одежду в Кое темными ночами, и это значит, что смерть ходит рядом. Я слышала это и понимала, что они говорят о Гормхул. Я сказала:

— Она настоящая, не из тумана. Я встречала ее, от нее воняет гнилью.

Но верования подчас сильнее правды.

— Держись от нее подальше, сассенах, — велела леди Гленко. — В ней смерть.

«Ведьма. Провидица. Старая карга».

Но Гормхул все-таки тоже человек. Они все трое были людьми — людьми из крови и плоти, с бьющимся внутри сердцем. Тотиак чесалась и чихала. У Луйрак из Тирей приходили месячные — я замечала красные пятна у нее на юбках, когда она проходила мимо. А как-то раз я видела, как Гормхул следит за мужчиной из клана Кэмеронов, который пришел в Гленко из дальней долины. Он шагал, распевая песни, а она кралась за ним некоторое время. Почему? Можно догадаться. Полагаю, она хотела бы предаться с ним страсти, но никогда не пыталась прямо себя предложить.

Я слишком много говорю об этом.

Но на самом деле я пытаюсь объяснить, что, несмотря на дар предвиденья, и вонь, и дикую жизнь, они все же были человеческими существами. Они все же были дочерьми, сестрами, женами, и я смотрела в их мутные от белены глаза и думала: «Что случилось? Через что им пришлось пройти?» Потому что никто не стал бы жить такой жизнью без причины. Никто не стал бы жить в отшельничестве на горе, если бы с ним не случилось какое-то несчастье — увечье, или потеря, или нечеловеческий ужас.

Наверное, Тотиак пострадала в драке. Какой-то мужчина или несколько избили ее и бросили умирать — я видела, какой формы ее кости, и слышала, как они пощелкивали, когда она двигалась. У девушки из Тирей было такое одинокое и израненное сердце, что у нее отнялся язык, и, мне кажется, ее мучили жуткие кошмары, потому что как-то я слышала ее крик в ночи — это был крик боли. Тотиак снились тонущие лодки.

А Гормхул? Я никогда не узнаю, почему она стала такой. Но явно она жевала белену, чтобы заглушить отголоски прошлого.

Однажды я услышала, как она прошептала: «Любовь…» И все. Больше ничего. Но по тому, как она произнесла это слово — медленно, с ленивым блеском в глазах с красными ободками, — мне показалось, она желала, чтобы это чувство никогда не приходило к ней.

«Посмотри, что любовь сделала с ними. Посмотри, что сделали люди».

Но разве слова могут помочь? Я считала дни до встречи с Аласдером.

Я высматривала его на вершинах. Пробираясь по лесу, я слышала, как птица вспархивает с куста, и думала: «Он?» Но это был не он.

И все-таки он пришел. Он спустился со склонов Кошачьего пика, камни сыпались у него из-под ног. Они падали, как капли дождя. Я услышала грохот, а когда повернулась, то увидела, как они скачут по скалам и падают на коров, и подумала: «Что за…» И когда я посмотрела вверх, он был там.

— Я уезжал, — сказал он. — Слишком надолго, как мне показалось.

Его волосы сияли в солнечном свете, и он виделся мне еще большим, чем в прошлый раз. Он достал из кармана тонкую яичную скорлупку, голубую в темную крапинку. Ее половинку, точнее. Внутри сохранилась белесая пленка и маленькая прожилка крови, и я знала, что оттуда вылетела птица. Она вылупилась и улетела прочь. Он положил скорлупку на мою ладонь.

Мы решили прогуляться в этот теплый тихий вечер. Коровы, что паслись вокруг, отмахивались хвостами от насекомых, тучами жужжащих над ними.

— Скоро мы перегоним их, — сказал он. — Перегоним на пастбище в Раннох-Муре. Твоя лощина слишком мала для такого большого стада.

— Моя лощина?

— Ага. Твоя.

Мы пришли к Встрече Вод. Когда-то я постирала здесь свой плащ и развесила паутину на деревьях. Кажется, прошла тысяча лет. Водопад уже так не грохотал, и не было той дымки, потому что снег стаял и дождя мы заждались.

Аласдер спросил:

— Как ты тут жила?

— Очень хорошо. Не бездельничала. Весной просыпаются травы, и я собирала их.

Он кивнул, но я сомневаюсь, что он слушал меня. По глазам было видно, что мысли его где-то очень далеко.

— Моя мать научила меня. Она много странствовала и собирала травы в тех местах, мимо которых проходила…

— Я был не прав в прошлый раз, когда сказал те слова. Я был слишком напорист. Это мой путь, и я должен понимать это. Женщинам нет дела до военных историй…

— Только не этой женщине. — Я улыбнулась. — Я излечиваю раны, а не наношу их.

— Я запомню это, — кивнул он. — Ты бежишь, а я сражаюсь.

— Возможно, тебе стоит поменьше сражаться. Войн много, но они не служат во благо, — по крайней мере, насколько я смогла убедиться.

Он отвел взгляд:

— Внутренне ты совсем не такая, как я. Ты не похожа ни на кого из тех, кто живет здесь. Я понял это, когда ты зашивала рану нашему отцу. Я думаю, ты создана скорее для первоцветов, чем для клейморов,

[24]— сказал он, поддразнивая меня.

— Скорее, для яичной скорлупы.

— Ага. Я увидел ее и подумал о тебе.

Я снова улыбнулась. Посмотрела на его руку в травинках и подумала о том, почему внутренне я всегда отличалась от других — почему я всегда одинока. Кора была такой, как я, правда ведь? Но здесь таких не нашлось, и я давно не встречала подобных мне.

— Я неприятна твоему брату, — сказала я.

— Иэну? Это не неприязнь. Это недоверие.

— Недоверие? Но я вылечила вашего отца.

— Да, это так. Наш отец принял тебя. Клан принял. Но посмотри на себя. Послушай себя! Некоторое время шли разговоры, что ты шпионка, сассенах.

— Чья?

— Голландского короля. Кэмпбеллов. Шпионка, с этими твоими глазами и писклявым голосом, посланная, чтобы втереться к нам в доверие и узнать, что мы замышляем. Чтобы вынюхать что-нибудь о нашем якобитском клане… Ты говорила о том, что у тебя нет бога и нет короля.

— Я не шпионка.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил так, как ты. Весь наш клан живет и сражается, лишь чтобы вернуть короля Якова на трон. Мы все служим королю, а ты… — Он длинно и тяжело вздохнул. — Пойми, о чем думает мой брат. Однажды он станет главой нашего клана, а сейчас мы слишком рискуем. Тучи сгущаются…

Мы слушали водопад. Слушали тишину, которая наступает, когда двое людей хотят говорить, но не решаются. Вокруг было столько света, вода блестела так ярко, что было трудно думать о сгущающихся тучах, врагах и войне. Трудно поверить в то, что у меня были и другие жизни, с пепельного цвета кошками и кровавыми зимними рассветами, от которых захватывало дух. Казалось, это было так давно.

— Сара ждет ребенка, — сказал он. — Она еще сомневалась в этом после Хогманая, но теперь уверена. Он быстро растет. Она… — Он отвел руку, показывая, какой у нее живот.

Я кивнула:

— Я знаю.

— Правда?

Я пожала плечами, показала пальцем на глаза:

— У меня есть вот это.

— Правда?

Мы кивнули друг другу. И молча двинулись обратно к хижине под пение птиц и жужжание мух. Я нашла пустырник, эту истинно женскую траву. Он лечит тошноту и беспокойство, он хорош вообще для всего, и я дала его Аласдеру.

— Нужно заварить листья и пить маленькими глотками, — сказала я. — А если бросить немного в огонь, то запах дыма успокоит ее. Он с Собор-гряды. Там есть склон, поросший этой травой.

Он удивленно переспросил:

— Откуда?

Тогда я, покраснев, перечислила придуманные мною имена холмов, по которым я бродила, которые так любила и чьи очертания хорошо знала. Я перечисляла их, а он слушал и улыбался. Он даже задержался немного и, усевшись у очага, назвал мне их настоящие имена. Вместо того чтобы уйти с пустырником, он остался и нашептывал мне:

— Гирр-Аонах. Аонах-Дабх. Сгорр-на-Ких.

Он произносил названия очень медленно. Он помогал себе руками, будто отщипывал слова, когда проговаривал их.

— Твоя очередь, сассенах.

— Аонах-Дабх.

Я старалась. Я складывала губы точно как он. Сидя у огня, мы произносили одни и те же слова.

Он остался со мной до самых сумерек. Потом взял траву и медленно повернулся к выходу.

— Быть может, где-то у тебя есть мужчина? — спросил он. — Муж?

— Нет.

Он переступил с ноги на ногу, посмотрел на пустырник в своей руке:

— Тебе не грозила опасность?

Я не поняла, что он имеет в виду. Я моргнула. Когда человек по-настоящему может быть в безопасности?

— Когда путешествовала, — сказал он. — Ты такая маленькая — и одна и не можешь постоять за себя…

Его губы дрогнули. С них сорвались слова, которые он не хотел произносить.

Тогда я поняла его. Я догадалась, о чем он спрашивает. Солнце опустилось совсем низко. Мы очень внимательно разглядывали пустырник, маленькие волоски на кончиках листьев. Я вспомнила, как солдат шептал: «Тише… Ты будешь ласкова со мной».

— Не всегда, — сказала я.

— Где? Где тебе грозила опасность?

Я шмыгнула носом:

— За день до того, как я пришла в Хайленд, на меня напали.

— И сильно навредили тебе?

— Не слишком. Не настолько, насколько могли бы.

Он напрягся. Я видела, как напряглись его мышцы и он резко выдохнул.

— Здесь ты будешь в безопасности, — сказал он. — Я обещаю.

Мы с ним никогда не были сильны в прощаниях. Они всегда получались одинаковыми — мы стояли, ковыряли камни башмаками, пока он не поворачивался быстро и не уходил.

Я размышляла, почему он спросил меня. Я грызла ногти и крутила волосы. Лежа в темноте рядом с толстыми старыми курами, думала: «Почему он спросил меня?» и «Она ждет ребенка».

Я не похожа на других — так он говорил. «Но все-таки я человек и чувствую то, что чувствуют люди». Я знаю, какая красота может быть в людях. Я видела ее в том, как женщина укладывает волосы под чепец и закручивает прекрасные локоны, а у меня были темные волосы и не было чепца. За день до того я опустила голову, чтобы попить из озера, а когда подняла ее, то в волосах запутались водоросли и водяная улитка. Целый день я этого не знала. Улитка раскачивалась на моих волосах. Она оставила на мне влажный серебристый след, и я пронесла ее через Три Сестры, так что она увидела то, что ни одной другой улитке не дано было увидеть.

Я повернулась на бок, обняла колени.

Мое сердце твердило: «Он, он…» Но разум требовал прекратить этот лепет, потому что какой в нем смысл? «Засыпай, Корраг. Хватит чувствовать то, что ты не должна чувствовать».

Я вижу, какими круглыми стали ваши глаза. Как вы смотрите на меня сквозь очки, словно я и есть та самая шлюха, которой меня так часто называли, — потому что «шлюха» всегда следует за «ведьмой». Что за ужасное слово! Что за липкая паутина, опутывающая девушку, — однажды брошенное, оно оставляет метку. Меня тоже заклеймили им. Я и сейчас чувствую его жжение.

«Шлюха». Оно заставляет меня вспомнить свою английскую жизнь, потягивающихся серых кошек и мать, которая возвращалась на рассвете, полуодетая и до краев наполненная страстью. «Шлюха» была камнем, брошенным в нее. «Шлюха», — бормотали, когда она шла по улицам, держа меня за руку, а однажды она и сама назвала себя шлюхой — она прошептала это, глядя на свое отражение в стекле. Она была так печальна. Она дотрагивалась до кожи вокруг глаз — вот так.

Это слово всегда произносят со страхом. Потому что только женщина с сильной волей и мудрым сердцем бросает вызов законам. И все люди в Торнибёрнбэнке боялись Коры, потому что понимали: она знает себя и живет такой жизнью, на которую другие бы не отважились. А некоторые, может быть, втайне мечтали узнать, каково бывает лунной ночью на болоте, когда в душе звучит волчий зов, но их собственный волк был ими же заперт в клетку и заморен почти до смерти. Кора в таком случае была «шлюхой». Они знали, какая сила таится под темно-красными юбками.

Но я — это я, не так ли? Дочь своей матери, да, но, кроме того, я сама. И вы просидели тут со мной достаточно, чтобы понять: я позволила своему волку бежать, куда ему вздумается. Когда сидела, скрестив ноги, на ночной горе и ждала, ждала, ждала, пока не поднимется солнце и не наступит день.

Вы знаете, что я была создана для одиночества. Но жила я в основном для людей.

Я хотела любви, мистер Лесли. «Не люби», — сказала Кора, но я хотела, хотела найти любовь и чтобы она была необыкновенной. Я твердила себе: «Я не одинока», и я действительно была не одна, потому что находила столько утешения в том, как колышутся деревья и как капает дождь, даже моя кобыла и куры были мне хорошими друзьями. Но время от времени я ощущала пустоту. Я лежала на вереске, поворачивала голову и рассматривала его, любовалась его цветом, вдыхала его аромат и страстно желала, чтобы рядом находился человек, который смотрел бы на облака вместе со мной.

Разве я не всегда старалась быть доброй? Ко всем живым существам?

Гормхул назвала его: «Твой…» Но он не был моим.

Я вот что скажу. Если «шлюха» — это огонь, то я лед. Если «шлюха» это полночь без звезд и луны, без комет, которые оставляют за собой хвост призрачного света, тогда я — сияние. Белое, как молоко.

Джейн, я ходил там, где ходила она, и видел то, что видела она. У нее дар! Я пишу это у себя в комнате, как всегда. Но она так красноречиво рассказывает о своей дикой жизни, о жизни среди вереска, мха и камней, что мне кажется, будто я тоже там. Это очарование? Это мастерство? Все, о чем она говорит, близко мне. Я шагал по берегу моря нынче вечером, и мне казалось, что это река Кое и что дома, мимо которых я прохожу, — это горы. Я зашел в комнату, где есть очаг, и занавески, и мои книги, и вдруг мне захотелось на миг все эти блага обменять на дом в глуши под звездным небом. Я ощущал волшебство, когда она рассказывала свою историю.

Не иначе, во мне живет тоска по дому. Похоже, я стал излишне чувствительным. Мне не хватает здесь той уверенности и надежды, что была у меня в Эдинбурге. Уже не кажется столь важным рассказ Корраг о злодеянии; во мне поселилась печаль, на мои плечи легло бремя, для которого мне и слова-то не подобрать. Может, именно из-за этой печали я так глубоко погружаюсь в историю узницы. Я согласен с тем, что природа способна исцелять — сменой сезонов, каплями дождя. Возможно, мы слишком далеки от природы.

Вернемся к Ардкингласу.

Он и в самом деле шериф. Колин Кэмпбелл Ардкинглас — низенький пухлый человечек с такой светлой кожей, что она даже бледнее, чем у большинства жителей этой страны. Когда он принял меня, мне показалось, что он совсем болен. Под глазами у него легли тени, увидев которые я спросил:

— Я не вовремя, сэр? Я могу зайти позже…

Но он покачал головой и ответил:

— Нет-нет. Заходите. У меня всегда найдется время для священника. По вашему голосу я понял, что вы проделали долгий путь.

Какое же у него прекрасное жилище! Если я когда-то сомневался, что у семейства Кэмпбелл есть деньги, то все сомнения отпали в его кабинете, который лучше, чем те, что я видел в Эдинбурге. Гигантский камин, Джейн! В нем можно зажарить свинью, и от него разливается приятный свет на стекло и деревянные стены. Хозяин предложил мне виски, но я вежливо отказался, потому что выпивка одурманит ум, а мне сейчас нужна светлая голова, как мне кажется. Он плеснул себе в стакан, но ни выпивка, ни жар очага не прибавили краски его щекам. Он оставался призрачно-бледен.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он.

Я назвал свое ненастоящее имя и фальшивую цель (Господь простит мне эту ложь, ведь она была сказана во имя его и ради блага народа). Я довольно пространно объяснил, что желаю освободить мир от вероломства, от еретиков и язычников и это тот путь, что указал мне Господь. Без сомнения, я говорил искренне. Не без некоторого лукавства я сказал, что слышал о его набожности и уверен: он любезно окажет мне помощь.

— Несомненно, — кивнул он. — Я сделаю все, что в моих силах. Мы можем возлагать надежды на цивилизованный мир.

Я заметил, как быстро он выпил виски и налил вторую порцию.

— Могу я задать вопрос, сэр, о Гленко?

Что ж, Джейн, я увидел, как он вздрогнул. «Вздрогнул» — это слишком мягко сказано; он изменился в лице, даже присел, словно название долины ударило по его психике. Он сглотнул и выпрямился:

— Если вы приехали освободить нас от тьмы, очень жаль, что вас не было здесь месяц назад.

— Я слышал, что была резня. И что ее устроили люди короля.

Он поднял на меня глаза. Выражение его лица смягчилось.

— Да, стоило ли надеяться, что никто не заговорит о тех смертях, ведь они были… Такая жестокость! Ни одно живое существо не заслуживает подобной участи… Можно ли найти этому оправдание?

Я спросил его о клятве.

— Клятва? — Он кивнул. Затем осушил стакан одним глотком. — О да, они пришли. Он пришел, Маклейн. Пришел поклясться в верности Вильгельму, принял решение… Он был у меня здесь — здесь! На том самом месте, где теперь сидите вы! Бедняга… Он преодолевал милю за милей по ужасной погоде и почти ничего не ел, а ведь он был не молод, сэр. Совсем не молод.

— Он опоздал, как я слышал?

— Да, это так. Он пришел в Инверлохи в канун Нового года. Я дурно обошелся с ним, мистер Гриффин. Я отругал его — «Почему в Инверлохи?» Хорошо известно, что полковник Хилл из форта — друг хайлендеров и он делает для них все, что в его силах, но он не мог принять клятву. Это должен был сделать я, сэр! Моя обязанность, и только моя! И как только Маклейн уехал на север…

Он вновь налил себе. Он смотрел на налитый виски, катая его по стенкам стакана.

— Никогда в жизни, сэр, я не забуду, каким он был, когда стоял здесь, в этой комнате. Снег на его плечах. Слезы…

— Слезы? Маклейн плакал?

Ардкинглас кивнул:

— Он умолял меня. Просил принять клятву, несмотря на опоздание. Он сказал: «Снег нас задержал! Но я и мои люди теперь слуги короля». Он умолял. Это было дикое зрелище: человек такой стати и свирепости, человек такой репутации рыдает передо мной.

— Вы приняли его клятву?

— Да. Я сделал это. Мы пожали друг другу руки, и он уехал, думая, что он теперь в безопасности. Что его клан… — он сделал глоток, — в безопасности…

— Почему же над ними все равно нависла опасность? Вы же приняли их клятву? Нет сомнений, что маленькое опоздание может быть прощено…

Ардкинглас пробормотал:

— Я думаю, что они просто ухватились за возможность избавить мир от людей из Гленко.

— Они?

Но он не захотел продолжить этот разговор.

Мне было удивительно слышать о сантиментах Маклейна. Слезы? У такого воина? Но Корраг уверяла меня, что все мы люди и все мы можем испытывать человеческие чувства. Он любил своих людей. Кроме того, он был человеком настроения, судя по рассказам Корраг. Могу предположить, что Ардкинглас не пил так до Гленко. Могу предположить, что он никогда не был таким бледным.

Уходя, я сказал:

— Сэр, простите мою дерзость. Но пленница… Ведьма… Ее должны сжечь? Это столь же немилосердное и нецивилизованное событие, как вся хайлендская война. Нельзя ли ее избавить от этой жестокой смерти? Или повесить, по крайней мере?

Он кивнул:

— Я не против. Я не знаю, что она совершила. Но все равно это не я держу ее здесь.

— Разве не вы главный судья графства?

— Да, это так. Но вы слышали о человеке по имени Стайр? — спросил он. — Джон Далримпл, владетель Стайра. Ведьму заточили по его приказу. Это по его воле она умрет, и я выполню этот приказ, как он выполняет приказы короля…

— Итак, она должна быть сожжена?

— Да, должна… — он набрал полный рот виски, глотнул, — словно мы видели мало смертей…

По крайней мере, Джейн, я попытался. Я сделал все, что мог, чтобы спасти ее. Я просил у главного судьи сохранить ей жизнь — что еще я мог сделать?

Напишешь мне еще? О твоих простых ежедневных делах. О цветах, что ты ставишь в вазы, и где ты расставляешь эти вазы. В комнате для рисования? Или на столике в холле? Но я глупец, какие цветы могут быть в это время? У вас не идет снег, пишешь ты, но все еще холодно и сыро. Луковицы все еще надежно упрятаны в земле.

Напиши о своих гобеленах. О том, как наши сыновья ужинают, по обыкновению сидя рядком. Напиши о том, что ты делаешь перед сном. О чем ты думаешь, прежде чем погасить свет.

Говорят, что если раненый человек поест мяты, то никогда не сможет излечиться от раны.

Когда мы долго не видим неба, то вспоминаем о том, которое видели когда-то.

А здесь у меня нет неба. Лишь камни и сырость, лишь порванная паутина, и нет больше паучьих лапок, чтобы ее залатать. Поэтому я думаю о небесах, что видела раньше. О самых прекрасных, что были в моей жизни, — я говорю не только о чистом голубом небе или о летних облаках, гонимых ветром. Они хороши. Но не о них я думаю в своих оковах.

Я думаю о небесах Шотландии. В моей первой, английской жизни бывали величественные рассветы, но я, молодая, не вглядывалась в них, как это делают женщины со смятенным сердцем. В Шотландии мое сердце было в смятении. Я смотрела на мир более мудрыми глазами, и, когда я скакала на север на своей кобыле, я впервые подняла голову и вгляделась в то, что надо мной. Во времена «ни то ни сё» мы видели такие небеса, что я думала, это дар — облеченное в воздушные формы обещание чего-то. Мы шагали сквозь влажный лоулендский туман, и перед нами открывалось красное солнце, светящее на болотистую землю. Красный шар среди темно-серого утра. Я вижу это сейчас.

Или расколотое небо в Раннох-Муре. Дождь закончился, последние облака разломил тонкий солнечный луч, и озера светились серебряными бликами. Я зачарованно смотрела. И думала: «Надо сохранить это состояние в своей душе», словно знала, что однажды у меня не будет неба, в которое я смогу вглядываться.

Буйное небо долины.

Сотни тысяч звезд, летящих сквозь тьму.

И я думаю о закате, которым мы с Аласдером любовались на холме Сосок. Я не смотрела на него, но знала, что солнечные лучи падали на его лицо. Я знала, что красный луч запутался в наших волосах и что если бы я повернулась и посмотрела, то увидела бы, как он пылает, а если бы он посмотрел на меня, то увидел бы, что я пылаю тоже, а мои глаза светятся. Я думала: «Взгляни на меня. Повернись, ведь в этот краткий миг я красива. Я редко бываю такой, как сейчас. И я стою рядом с тобой». Но мы оба смотрели на закат. Горизонт сверкал красным заревом.

Он сказал:

— Где-то там Западные острова. Земля моих предков.

Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 3 | Нарушение авторских прав

  • Полемика как метод исследования систем управления
  • ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАН
  • Проблемы становления и развития маркетинга в России
  • Двойная связка. Наконец в 1956 году в печати появилась теория двойной связки
  • Переведите.
  • ЗАДАЧА 63
  • Н. А. ПАВЛОВИЧ
  • Громоздкие нескладные приборы для фантастических целей.
  • Электродинамическое действие тока КЗ
  • ОРГАНИЗАЦИЯ РЕКЛАМЫ НА ПРЕДПРИЯТИИ
  • Девушке
  • Результаты выполнения заданий дистанционной эвристической олимпиады учащимися экспериментальных (Э) и контрольных (К) школ, % от общего числа участников по каждой группе
  • коррекционной работы с диагнозом: заикание
  • What should be in the plan?
  • Классификация нарушений письменной речи.
  • Учет расчетов с поставщиками и подрядчиками
  • XVIII. Що означають пророчі вислови, які співають на початку богослуження
  • ДЕРЖАВНИЙ СТАНДАРТ початкової загальної освіти
  • А.2.1.1. Повернення пацієнта за допомогою підкладної пелюшки і надання положення на боці (виконується вдвох).
  • Глава 11. Все, что с тобой произошло, происходит и будет происходить