Благодарности

Табита Сузума

Запретное

Аннотация

Семнадцатилетний Лочен и шестнадцатилетняя Мая всегда относились к друг другу скорее как друзья, чем брат и сестра. Вместе они стали заменой для своей матери-алкоголички и сами растили троих младших детей. Будучи практически родителями для малышей, Лочен и Мая были взрослыми не по годам. От тяжелой жизни - и полного взаимопонимания - они стали ближе друг к другу, ближе, чем обычно бывают брат и сестра. Они стали такими близкими, что влюбились. Их тайный роман быстро расцветал и превратился в глубокую, отчаянную любовь. Они понимают, что это неправильно и дальше так продолжаться не может. Но все же, они ничего не могут поделать со своим чувством, что они созданы друг для друга. В романе, который движется к невероятному, шокирующему финалу, можно быть уверенным только в одном: у такой разрушительной любви не может быть хорошего конца.

Благодарности

Хотела бы я сказать, что писать эту книгу было легко. Но это не так. На самом деле это, возможно, было самое трудное, из всего, что я делала в своей жизни... Поэтому я обязана сказать огромное спасибо всем тем, кто помогал и поддерживал меня в это трудное время. Во-первых, эта книга никогда бы не существовала, если бы не страсть и непоколебимая вера моего редактора Чарли Шепарда, которой не только боролся за создание этой книги, но и продолжал сражаться, когда я хотела сдаться. Также хочу принести мою искреннею благодарность Энни Итан, которая была такой ободряющей и так верила в меня и в эту книгу. Редакторы Сара Дадмен и Рут Ноелвс очень сильно работали, и я благодарна за их терпение, опыт и преданность. Моя благодарность также распространяется на Софи Нельсон и команду разработчиков за их неоценимый вклад.

Я особенно благодарна за невероятную поддержку своей семье. Моя мама не только неустанно перечитывает мои книги на каждом этапе, но также помогает мне найти время и энергию, чтобы писать их. Тензи Рокаертс предлагает конструктивный отзыв на все мои книги и, кажется, всегда знает, как помочь мне, когда я застряла. Тиги Сузума - это гордость моей жизни, и он каким-то образом заставляет меня смеяться в тяжелые времена и не воспринимать все слишком серьезно. Талия Сузума также дает мне неоценимые отзывы, наряду с практической помощью и профессиональными советами. Наконец, мне так повезло с моим лучшим другом Акики Харт, который не только помогает мне писать, но что еще важнее, жить.

Лочен

Я смотрю на маленькую, свернувшуюся, сгоревшую скорлупу черного цвета, разбросанную по выщербленной белой краске подоконника. Трудно поверить, что они когда-то были живыми. Интересно, каково это — быть закрытым в этой душной стеклянной коробке, в течение двух долгих месяцев медленно поджариваемым безжалостным солнцем, видя улицу - ветер прямо перед тобой качает зеленые деревья, - бросаясь снова и снова на невидимую стену, которая отделяет тебя от всего реального, живого и нужного до тех пор, пока, наконец, ты не сдаешься: выжженный, измученный, подавленный невыполнимостью задачи. В какой момент муха сдается, не способная вылететь через закрытое окно? Ее инстинкты выживания поддерживают ее до тех пор, пока она физически не окажется способна на что-то еще, или она, в конце концов, так хорошо понимает после одной неудачи, что выхода нет? В какой момент ты решишь, что хватит?



Я поворачиваю свой взгляд от крошечных обломков и стараюсь сфокусироваться на массе квадратных уравнений на доске. Тонкая пленка пота покрывает мою кожу, захватывая пряди волос со лба, цепляясь за мою школьную рубашку. Весь день солнце лилось через окна промышленных размеров, и я глупо сижу в ярком свете, наполовину ослепленный мощными лучами. Спинка пластикового стула болезненно вонзается в мою спину, так как я сижу, откинувшись, одна нога вытянута, пяткой прислонившись к батарее вдоль стены. Манжеты моей рубашки свободно висят вокруг запястий, испачканных чернилами и грязью. Пустая страница уставилась на меня, болезненно белая, поскольку я решаю уравнения в летаргическом, едва разборчивом почерке. Ручка скользит в липких пальцах; я отдираю язык от неба и стараюсь глотать. Я не могу. Я сидел в таком положении большую часть часа, но я знаю, что попытка найти более удобное положение бесполезна. Я задерживаюсь на сумме, наклоняю перо ручки так, чтобы оно цепляло бумагу и издавало слабый царапающий звук — если я закончу слишком быстро, мне будет нечего делать, кроме как снова смотреть на дохлых мух. Голова болит. Воздух стоит тяжелый, наполненный потом тридцати двух подростков в переполненном классе. Есть тяжесть на моей груди, которая мешает дышать. Это намного больше, чем эта засушливая комната или спертый воздух. Эта тяжесть пришла во вторник, как только я переступил через порог школы. Неделя еще не закончилась, а я уже чувствую себя так, как будто провел здесь целую вечность. Между школьными стенами время течет как цемент. Ничего не изменилось. Люди все те же: пустые лица, высокомерные улыбки. Мои глаза скользят мимо их, когда я вхожу в класс, и они пялятся мимо меня, сквозь меня. Я здесь, но не здесь. Учителя отмечают меня в журнале, но никто не видит меня, я долго совершенствовал искусство быть невидимым.

У нас новая учительница по английскому — мисс Эзли. Блистательная молодая особа из Австралии: огромные кудрявые волосы перевязаны сзади косынкой цвета радуги, загорелая кожа и массивные золотые кольца в ушах. Она выглядит опасно неуместной в школе, полной усталых учителей среднего возраста с отпечатанными на лице морщинами горечи и разочарования. Без сомнения, когда-то, как эта полная веселая австралийка, они вошли в эту профессию полные надежд, сил и решительности изменить ситуацию, внимать Ганди и стать тем самым изменением, которое они хотят видеть в мире. Теперь, после десятилетий политики, межшкольной бюрократии и сдерживания толпы большинство сдались и ждут раннего ухода на пенсию: печенья-сэндвичи и чай в учительской - самое яркое событие их дня. Но у новой учительницы нет преимущества во времени. Факт в том, что она не выглядит старше многих учеников в классе. Кучка ребят взрывается какофонией свиста, когда она неожиданно оборачивается, чтобы посмотреть на них, одаривая презрительным взглядом сверху вниз так, что им становится некомфортно, и они отводят взгляды. Однако всеми овладевает панический страх, когда она приказывает поставить парты в полукруг. Со всей этой толкотней, шуточной борьбой, ударами столов и шарканьем стульев ей повезло, что никто не поранился. Несмотря на беспорядок, мисс Эзли остается невозмутимой: когда все, наконец, уселись, она осматривает неровный круг и улыбается.

— Так-то лучше. Теперь я могу как следует видеть вас, а вы - меня. Я надеюсь, что к моему следующему возвращению вы точно так же расставите столы и не забудете, что в конце урока их все надо поставить на свои места. Если я поймаю кого-то, кто уйдет, не выполнив свою часть, он будет назначен ответственным за расстановку мебели на целую неделю. Я ясно выражаюсь?

Ее голос строг, но злобы в нем нет. Ее усмешка предполагает, что у нее, должно быть, есть чувство юмора. На удивление не слышны ворчание и жалобы обычных нарушителей спокойствия.

Затем она объявляет, что мы будем по очереди представляться. После того, как она рассказывает, что любит путешествовать, свою новую собаку и свою предыдущую работу в рекламном бизнесе, она поворачивается к девочке справа. Я тайком переворачиваю на запястье часы циферблатом внутрь и слежу за тем, как проходят секунды. Весь день я ждал этого, завершающего периода, и вот он настал, а я едва могу выдержать его. Теперь же остались только минуты, но они кажутся бесконечными. Я подсчитываю в уме: вычисляю количество секунд до последнего звонка. Начав, я понял, что Рафи, придурок справа от меня, снова что-то болтает про астрологию, теперь в классе у каждого была своя очередь. Когда Рафи, наконец, заканчивает говорить о созвездиях, неожиданно повисает тишина. Я поднимаю голову и вижу, что мисс Эзли смотрит прямо на меня.

— Я пас, — я изучаю ноготь моего большого пальца и автоматически бормочу мой обычный ответ, не глядя вверх.

Но, к моему ужасу, она не понимает намека. Она не читала мое досье? Она все еще смотрит на меня.

— Боюсь, некоторые действия на моих уроках являются обязательными, — сообщает она мне.

Со стороны компании Джеда слышатся смешки.

— Тогда мы здесь на целый день.

— Вам никто не рассказывал? Он не говорит по-английски...

— И на других языках.

Смех.

— Может быть, марсианский!

Учительница взглядом заставляет их замолчать.

— Боюсь, у меня на уроках все по-другому.

Очередное долгое молчание. Я тереблю кончик блокнота, на глазах у всего класса, пялящихся на меня. Ровное тиканье стенных часов, заглушили стук моего сердца.

— Почему бы тебе для начала не назвать свое имя?

Ее голос слегка смягчился. Мне требуется минута, чтобы понять, почему. Потом я осознаю, что моя левая рука перестала возиться с блокнотом и теперь дрожит над пустой страницей. Я поспешно убираю ладонь под стол, бормочу свое имя и выразительно смотрю на своего соседа. Тот нетерпеливо начинает свой монолог, даже не дав учительнице возможности возразить, но я вижу, что она отступила. Теперь она знает. Боль у меня в груди становится тупой, а горящие щеки холодеют. Остаток часа идет оживленная дискуссия о полезности изучения Шекспира. Мисс Эзли не приглашает меня снова принять в ней участие.

Когда, наконец, звенит последний звонок, класс превращается в столпотворение. Я захлопываю тетрадь, сую в сумку, встаю и быстро выхожу из класса, ныряя в толпу спешащих домой. По всему главному коридору из классов устремляются взбудораженные ученики, соединяясь с большим потоком людей: меня пихают и задевают плечами, локтями, сумками, ногами... Так я спускаюсь через один пролет, потом другой и почти пересекаю главный коридор, когда на своей руке чувствую чью-то ладонь.

— Уители. На пару слов.

Фриланд — мой классный руководитель. Я чувствую, как из легких выходит воздух.

Седовласый учитель с пустым морщинистым лицом ведет меня в пустой класс, указывает на место, затем неловко усаживается на угол деревянного стола.

— Лочен, я уверен, ты знаешь, что это чрезвычайно важный для тебя год.

Снова нотации по поводу экзамена второго уровня сложности. Я слегка киваю, заставляя себя посмотреть в глаза руководителя.

— Это также начало нового учебного года! — ярко объявляет Фриланд, будто мне необходимо напоминать. — Новые открытия. Начало с нуля... Лочен, мы знаем, что тебе не всегда все дается легко, но в этом семестре ожидаем от тебя успехов. Ты всегда показывал отличные результаты в письменных работах, и это прекрасно, но теперь, в твой последний год мы ждем, что ты покажешь нам, на что способен и в других областях.

Еще один кивок. Непроизвольный взгляд в сторону двери. Не уверен, что мне нравится, куда заходит этот разговор. Мистер Фриланд тяжело вздыхает.

— Лочен, если ты хочешь поступать в Университетский колледж Лондона, то знаешь, что жизненно важно начинать занимать более активную позицию в классе...

Я снова киваю.

— Ты понимаешь, что я сейчас говорю?

Я откашливаюсь:

— Да.

— Участие в жизни класса. Групповые обсуждения. Помощь на уроках. Действительно отвечать, когда тебе задают вопрос. Время от времени поднимать руку. Это все, что мы просим. Твои оценки всегда были безупречными. Тут жалоб нет.

Тишина.

Моя голова снова начинает болеть. Как долго это будет продолжаться?

— Ты, кажется, отвлекся. Понимаешь ли ты то, что я говорю?

— Да.

— Хорошо. У тебя большой потенциал, и мы бы не хотели, чтобы он потратился впустую. Если тебе нужна помощь, мы можем это уладить...

Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам.

— Н-нет. Все нормально. Правда. В любом случае, спасибо, — я беру сумку, перекидываю ремень через голову на грудь и иду к двери.

— Лочен, — окликает меня мистер Фриланд после того, как я выхожу. — Просто подумай об этом.

Наконец-то. Я направляюсь по направлению к Бэкхэму, школа быстро исчезает у меня за спиной. Сейчас только четыре часа, и солнце все еще палит, яркий белый свет, отражаясь от боков машин, распадается на отдельные лучи, от бетона поднимается жар. Главная улица заполнена транспортом, выхлопными газами, резкими сигналами, школьниками и шумом. Я ждал этого момента с тех пор, как утром проснулся от будильника, но теперь, здесь, я чувствую себя странно пустым. Будто я снова маленьким ребенком сбегаю по лестнице и обнаруживаю, что Санта забыл наполнить подарками наши носки, что Санта, на самом деле, всего лишь пьяница, лежащий в отключке на диване в гостиной с тремя своими друзьями. Я так сильно концентрировался на том, чтобы убраться из школы, что, кажется, забыл, что делать теперь, когда мне это удалось. Восторга, которого я так ждал, не было — я лишь чувствовал себя потерянным, голым, будто я предвкушал что-то прекрасное, но внезапно забыл, что это. Идя по улице, сливаясь с толпой, я пытаюсь о чем-нибудь думать, о чем угодно, что можно с нетерпением ждать.

В попытке стряхнуть с себя странное настроение, я бегу по треснувшей брусчатке мимо водостоков с мусором; теплый сентябрьский ветерок приподнимает волосы на затылке; мои кроссовки на тонкой подошве бесшумно движутся по мостовой. Я ослабляю галстук, наполовину спуская узел на грудь, и расстегиваю верхние пуговицы рубашки. Так здорово напрячь ноги в конце долгого и скучного дня в Белмонте, уклоняться, пробегать и перепрыгивать через раздавленные фрукты и хлюпающие овощи, оставленные за торговыми палатками. Я поворачиваю за угол на знакомую узкую дорогу с двумя длинными рядами маленьких ветхих домов из кирпича, медленно тянущихся вверх по склону.

Последние пять лет я жил на этой улице. Мы только переехали в муниципальный дом, как наш отец уехал в Австралию со своей новой женой и перестал помогать детям. До этого мы арендовали ветхий дом на другом краю города, но в более приятном месте. Мы никогда не были обеспеченными, из-за отца-поэта, но, тем не менее, многое было гораздо проще. Но это было очень давно. Сейчас мой дом под номером шестьдесят два на Бэкхэм Роуд: двухэтажный серый оштукатуренный куб с тремя спальнями, плотно зажатый между остальными домами, с вырастающими как сорняки бутылками из-под кока-колы и пивными банками между сломанной калиткой и выцветшей оранжевой дверью.

Дорога настолько узкая, что машинам с забитыми досками окнами и мятыми бамперами приходится парковаться двумя колесами на обочине, чтобы так было легче спускаться к центру улицы, чем идти по тротуару. Выбивая из водостока раздавленную пластиковую бутылку, я медленно пинаю ее вперед, удар ботинок и грохот разбитого пластика о бетон эхом отдаются вокруг меня, вскоре к ним присоединяется какофония из лая собак, криков играющих в футбол детей и льющейся из открытых окон музыки регги. Моя сумка болтается и трется о бедро, и я чувствую, как дискомфорт рассеивается. Когда я пробегаю мимо футболистов, знакомая фигура промахивается мимо ворот, и я переключаюсь с пластиковой бутылки на мяч. Я с легкостью обвожу мальчишек в несоразмерно больших футболках Арсенала, и они преследуют меня вверх по дороге с протестующими криками. Передо мной выныривает светлая вспышка: маленький патлатый хиппи с волосами до плеч, его когда-то белая школьная рубашка теперь вся в грязи и свисает над порванными серыми брюками. Умудрившись обогнать меня, он бежит спиной вперед так быстро, как только может, и яростно кричит:

— Мне, Лоч, мне, Лоч. Пасуй мне!

Смеясь, я пасую ему, и мой восьмилетний брат с победными возгласами хватает мяч и бежит к своим друзьям, выкрикивая:

— Я отобрал его, я отобрал его у него! Вы видели?

Я врываюсь в родную прохладу дома и, убирая влажные волосы со лба, приваливаюсь к входной двери, чтобы перевести дыхание. Выпрямившись, я бреду по коридору, мои ноги автоматически задевают различные разбросанные пиджаки, рюкзаки и школьную обувь, которые засоряют узкий коридор. В кухне на стойке я обнаруживаю Уиллу, которая пытается достать из шкафчика коробку Чериос. Она замирает, когда видит меня: одна рука на коробке, под челкой широко раскрыты голубые глаза, в которых читается вина:

— Мая сегодня забыла про мой полдник!

С громким рыком я кидаюсь к ней, хватая ее одной рукой за талию и раскачивая вверх ногами, отчего она визжит от страха и радости, ее длинные золотистые волосы развеваются под ней. Затем я грубо сваливаю ее на кухонный стул и со стуком опускаю на стол коробку с хлопьями, бутылку молока, миску и ложку.

— Пол миски и не больше, — с поднятым пальцем предупреждаю я ее. — У нас сегодня ужин будет рано, мне надо сделать массу домашних заданий.

— Когда? — неуверенно спрашивает Уилла, рассыпая сахар по выщербленному дубовому столу, который является центральным предметом на нашей грязной кухне. Несмотря на исправленный свод Домашних Правил, которые Мая приклеила на дверцу холодильника, ясно, что Тиффин не притрагивался к переполненным мусорным ведрам, Кит даже не начинал мыть сваленные в раковине тарелки с завтрака, а Уилла снова потеряла свою миниатюрную метлу и только преуспела в том, чтобы добавить крошек к грязному полу.

— Где мама? — спрашиваю я.

— Наряжается.

Я шумно выдыхаю и выхожу из кухни в поисках единственного человека, с которым мне хочется говорить, поднимаюсь по деревянной лестнице, перескакивая через две ступеньки и игнорируя приветствие матери. Но когда я замечаю открытую дверь в ее комнату, то вспоминаю, что у нее какие-то планы на вечер после школы, и моя грудь сжимается. Вместо этого я возвращаюсь к знакомому звуку радио Меджик ФМ, льющемуся из открытой двери ванной комнаты.

Склонившись над раковиной к заплеванному треснувшему зеркалу, моя мать наносит последние штрихи тушью и стряхивает невидимые пылинки со своего облегающего серебристого платья. Воздух пропитан запахами лака для волос и духов. Когда она видит меня в своем отражении позади себя, ее ярко накрашенные губы приподнимаются и складываются в улыбку явной радости.

— Привет, красавчик!

Она выключает радио, поворачивает ко мне лицом и протягивает руку, чтобы поцеловать меня. Не сдвигаясь с места дверного проема, я посылаю ей воздушный поцелуй, между бровей невольно застыл сердитый взгляд.

Она начинает смеяться.

— Посмотри на себя: твоя форма такая же грязная, как у детишек! Тебе нужно подстричься, милый. О, дорогой, что за яростный взгляд?

Я приваливаюсь к дверному проему, волоча по полу пиджак.

— Это уже третий раз за неделю, мам, — устало возражаю я.

— Знаю-знаю, но я никак не могу пропустить это. Дэйви наконец подписал контракт на новый ресторан и хочет встретиться и отпраздновать это событие! — Она открывает рот в возгласе радости, но, когда выражение моего лица не смягчается, стремительно меняет тему: — Как прошел твой день, мое солнышко?

Я выдавливаю кривую улыбку:

— Хорошо, мам. Как обычно.

— Замечательно! — восклицает она, не замечая сарказма в моем голосе. Моя мать отличается лишь в одном — заботиться только о своих делах. — Остался еще один год, даже меньше, и ты будешь свободен от школы и всей этой глупости. — Ее улыбка становится еще шире. — И скоро тебе, наконец, исполнится восемнадцать, и ты станешь настоящим хозяином в доме!

Я прислоняюсь головой к дверному косяку. Хозяин в доме. Она называет меня так с двенадцати лет — с тех пор, как ушел отец.

Повернувшись обратно к зеркалу, она сжимает свою грудь под лифом платья с глубоким вырезом.

— Как я выгляжу? Мне сегодня заплатили, и я решила себя побаловать покупками. — Она бросает в мою сторону озорную улыбку, будто мы были заговорщиками в этой небольшой прихоти. — Посмотри на эти золотистые босоножки? Разве они не прелестны?

Я не в состоянии улыбнуться ей в ответ. Интересно, сколько от ее месячной зарплаты уже потрачено. Шопинг-терапия уже в течение нескольких лет является ее страстью. Мама отчаянно пытается цепляться за свою молодость, время, когда от ее красоты на улице все сворачивали головы, но ее внешность быстро увядает, лицо за годы тяжелой жизни преждевременно постарело.

— Ты хорошо выглядишь, — автоматически отвечаю я.

Ее улыбка слегка ослабевает.

— Лочен, перестань, не будь таким. Сегодня вечером мне нужна твоя помощь. Дэйв везет меня куда-то в действительно особенное место: знаешь то, которое недавно открылось на Стрэттон-Роуд напротив кинотеатра?

— Хорошо-хорошо. Все в порядке, развлекайся.

С большим усилием я убираю с лица хмурый взгляд и недовольство из голоса. В Дэйве особо нет ничего плохого. Из всей длинной череды мужчин, с которыми встречалась моя мать с тех пор, как отец бросил ее ради одной из своих коллег, Дэйв был самым приятным. Младше ее на девять лет, владелец ресторана, где она теперь работает старшей официанткой, он в настоящее время живет отдельно от своей жены. Но, как и каждое мамино увлечение, он, кажется, обладает той же странной властью над ней, как и все мужчины: способность превращать ее в хихикающую, флиртующую, заискивающую девушку, которая отчаянно тратит с трудом заработанные деньги на ненужные подарки для своих "мужчин" и облегающие, откровенные наряды для себя. Сейчас еще только пять часов, а ее лицо уже светится от предвкушения, когда она наряжается для ужина, проведя, без сомнения, последний час в беспокойствах о том, что надеть. Убирая назад свои недавно мелированные и завитые светлые волосы, теперь она экспериментирует с какой-то необычной прической и просит меня застегнуть ожерелье из фальшивых бриллиантов, подарок Дэйва, которые, как она клянется, настоящие. Ее пышная фигура едва помещается в платье, в котором даже ее шестнадцатилетнюю дочь не увидишь, и комментарии вроде «овца, одетая, как ягненок», регулярно слышимые из соседских палисадников, эхом отзываются у меня в ушах.

Я закрываю за собой дверь в свою спальню и на несколько минут прислоняюсь к ней, наслаждаясь тем, что этот маленький кусочек мира — мой. Эта комната никогда не была спальней, лишь маленьким чуланом с голым окном, но три года назад мне удалось сюда втиснуть раскладушку, когда я понял, что совместное использование двухъярусной кровати со своими братьями и сестрами имеет серьезные недостатки. Это одно из немногих мест, где я могу побыть абсолютно один: ни учеников с понимающими глазами и фальшивыми улыбками; ни учителей, осыпающих вопросами; ни кричащих и толкающих масс людей. И все еще остается немного времени, прежде чем мама уйдет на свидание, и надо будет готовить ужин, когда начнутся споры за едой, домашняя работа и время ложиться спать.

Я бросаю на пол сумку и пиджак, скидываю ботинки и сажусь на кровать, прислонившись спиной к стене и подтянув к себе ноги. В моей обычно опрятной комнате сейчас видны все безумные признаки проспавшего: будильник-часы, брошенный на пол, не заправленная кровать, заваленный вещами стул, разбросанные по полу книги и рассыпанные из пачек на столе бумаги. Потрескавшиеся стены пусты, кроме маленького снимка, где мы стоим всемером: он сделан во время наших последних ежегодных каникул в Блэкпуле за два месяца перед тем, как ушел отец. Уилла, еще совсем маленькая, сидит у мамы на коленях, лицо Тиффина измазано шоколадным мороженым, Кит висит на лавке вверх тормашками, а Мая пытается его усадить на место. Единственно четко видимые лица у меня и отца: мы обхватили друг друга руками за плечи, широко улыбаясь в камеру. Я редко смотрю на эту фотографию, несмотря на то, что не дал маме ее сжечь. Но мне нравится, что она находится рядом: как напоминание о том, что те счастливые времена не были просто плодом моего воображения.

Мая

Ключи снова заедают в замке. Выругавшись, я своим обычным способом пинаю дверь. За то время, пока я с солнечного света раннего вечера вступаю в темный коридор, я успеваю ощутить небольшой беспорядок. Как и предполагалось, гостиная - первый намек: по ковру разбросаны шуршащие пакеты, рюкзаки, школьные учебники и заброшенная домашняя работа. Кит ест Чериос прямо из коробки, пытаясь каждое второе колечко забросить через всю комнату прямо в открытый рот Уиллы.

— Мая, Мая, смотри, что Кит умеет делать! — взволнованно кричит мне Уилла, когда я в дверном проеме сбрасываю пиджак и галстук. — Он может закинуть мне их в рот вон с того места!

Несмотря на беспорядочно разбросанные по ковру хлопья, я не могу сдержать улыбку. Моя сестра — самая чудесная в истории пятилетняя девочка. Ее щечки с ямочками, румяные от напряжения, все еще слегка окружены детской пухлостью, а лицо светится мягкой невинностью. С тех пор, как у нее выпал передний зуб, у нее появилась привычка, когда она улыбается, просовывать кончика языка через щель. Волосы длиной до талии спускаются по спине, прямые и блестящие, как золотой шелк, их цвет соответствовал цвету крошечных гвоздиков в ушах. Из-под густой челки смотрят большие глаза цвета глубокой воды с постоянно испуганным взглядом. Она переодела свою форму на цветастое розовое летнее платье, сейчас ее любимое, и теперь прыгает с ноги на ногу, восхищаясь выходками своего брата-подростка.

Я поворачиваюсь к Киту с ухмылкой.

— Похоже, у вас был очень продуктивный день. Надеюсь, вы знаете, где у нас находится пылесос.

В ответ Кит бросает горсть хлопьев в сторону Уиллы. На какое-то мгновение мне кажется, что он просто собирается меня игнорировать, но затем он заявляет:

— Мы не играем, у нас учебная стрельба. Маме все равно, она сегодня вечером снова на свидании с любовником, и к тому времени, когда вернется, она будет слишком уставшей, чтобы заметить.

Я открываю рот, чтобы возразить по поводу слов, которые он подбирает, но Уилла подначивает его, и, увидев, что он не дуется и не спорит, я решаю не вмешиваться и плюхаюсь на диван. За последние месяцы мой тринадцатилетний брат изменился: летний скачок в росте еще больше подчеркнул его уже худощавую фигуру, волосы песочного цвета были коротко подстрижены, открывая в ухе серьгу-гвоздик с ненастоящим камнем, а взгляд ореховых глаз стал тверже. Что-то в его поведении тоже поменялось. Внутри все еще ребенок, но где-то глубоко под незнакомой крутизной: изменения вокруг глаз, дерзкий подбородок, грубый безрадостный смех - все придает ему чужую колючесть. Но во время таких коротких истинных моментов, как эти, когда он просто веселится, его маска слегка сползает, и я снова вижу своего маленького братишку.

— Сегодня Лочен готовит ужин? — спрашиваю я.

— Разумеется.

— Ужин... — рука Уиллы в тревоге взлетает ко рту. — Лочи сделал последнее предупреждение.

— Он блефовал... — Кит пытается предупредить ее, но все время стремясь угодить, она уже мчится галопом по коридору на кухню. Я, зевая, выпрямляюсь на диване, а Кит начинает швыряться хлопьями прямо мне в лоб.

— Осторожнее. Это все, что у нас осталось на утро, и я не думаю, что вы будете есть это с пола. — Я встаю. — Пошли. Посмотрим, что приготовил Лочен.

— Долбаную пасту - он разве еще что-нибудь готовит? — Кит отбрасывает открытую пачку хлопьев на кресло, рассыпав половину содержимого на подушки; его хорошее настроение мгновенно улетучилось.

— Ну, может быть, ты мог бы научиться готовить. Тогда бы мы трое готовили по очереди.

Кит бросает на меня высокомерный взгляд и шагает вперед меня на кухню.

— Уйди, Тиффин. Я сказал, уйди с мячом из комнаты.

В одной руке у Лочена кипящая кастрюля, а другой он пытается вытолкать Тиффина за дверь.

— Гол! — кричит Тиффин, забивая мяч под стол. Я ловлю его, бросаю в коридор и хватаю Тиффина, когда тот пытается проскользнуть мимо меня.

— Помогите, помогите, она душит меня! — вопит он, имитируя удушье.

Я усаживаю его на стул.

— Сядь!

При виде еды он подчиняется, хватая нож и вилку и выбивая барабанную дробь по столу. Уилла смеется и поднимает свои столовые приборы, чтобы повторить за ним.

— Не вздумай... — предупреждаю я ее.

Ее улыбка исчезает, и на мгновение мне кажется, что она сейчас заплачет. Я ощущаю чувство вины. Уилла нежная и послушная, в то время как Тиффин всегда плещет энергией и озорством. В результате она все время видит, что ее брату все сходит с рук. Быстро двигаясь по кухне, я расставляю тарелки, наливаю воду и убираю продукты на свои места.

— Отлично, налетайте!

Лочен подал еду. Четыре тарелки и одна розовая чаша с Барби. Паста с сыром, паста с сыром и соусом, паста с соусом, но без сыра, по краям ловко спрятана брокколи, к которой ни Кит, ни Тиффин не притронутся.

— Привет, — я хватаю за рукав Лочена, до того, как он вернется обратно к плите, и улыбаюсь. — Ты в порядке?

— Меня не было дома два часа, а они уже успели сойти с ума. — Он смотрит на меня с преувеличенным отчаянием, и я смеюсь.

— Мама уже ушла?

Он кивает.

— Ты помнишь про молоко?

— Да, но нам нужно сходить в магазин.

— Я схожу, завтра после школы, — Лочен вовремя оборачивается, чтобы поймать Тиффина, прыгающего к двери. — Эй!

— Я все, я все! Я больше не хочу есть!

— Тиффин, ты не мог бы просто сесть за стол, как нормальный человек и поесть? — Повышает голос Лочен.

— Но Бену и Джейми разрешили погулять всего лишь полчаса! — кричит Тиффин в знак протеста, под копной выгоревших волос его лицо становится ярко-красным.

— Уже полседьмого! Ты больше не пойдешь на улицу сегодня!

Тиффин в ярости плюхается обратно на свой стул, скрестив руки на груди и подтянув к ней колени.

Лочен мудро игнорирует выходки Тиффина и место этого обращает все свое внимание к Уилле, которая перестала пытаться есть вилкой и теперь пальцами хватает спагетти, откидывая назад голову и всасывая каждую макаронину с конца.

— Смотри, — показывает ей Лочен. — Накручивай вот так...

— Но они сползают!

— Просто попробуй сразу.

— У меня не получается, — ноет она. — Лочи, порежь для меня.

— Уилла, тебе надо учиться.

— Но пальцами легче!

Место Кита остается пустым, так как он обходит всю кухню, открывая и захлопывая дверцы шкафчиков.

— Позволь мне сэкономить твое время: единственная еда, которая осталась, находится на столе, — говорит Лочен, беря вилку. — И я туда не клал мышьяк, поэтому вряд ли она тебя убьет.

— Отлично, значит, она снова забыла оставить нам денег на «Асду»*? Ну, конечно, у нее-то все хорошо - любовничек ведет ее в «Ритц».

— Его зовут Дэйв, — замечает Лочен с вилкой, полной еды. — Если ты будешь так называть его, это не сделает тебя крутым.

Проглотив полный рот спагетти, я ловлю взгляд Лочена и едва заметно киваю головой. Я чувствую, что Кит готов начать ссору, а Лочен, которому обычно так хорошо удается избегать конфликтов, выглядит уставшим и на грани и, кажется, сегодня вечером близок к столкновению лоб в лоб.

Кит хлопает последней дверцей с такой силой, что все подпрыгивают.

— А с чего ты взял, что я стараюсь быть крутым? Я как некоторые не кручусь тут в переднике, пока его мать слишком занята, раздвигая ноги...

В мгновение ока Лочен вскакивает со стула. Я кидаюсь за ним, чтобы остановить его, но промахиваюсь. Он бросается к Киту и хватает его за воротник, ударяя о холодильник.

— Ты снова так выражаешься перед детьми, и я...

— Что ты?

Кита держит рукой за горло его старший брат, и, несмотря на дерзкую ухмылку, я вижу мерцание страха в его глазах. Лочен никогда раньше не угрожал ему физически, но за последние месяцы их отношения испортились. Кит все сильнее и сильнее стал обижаться на Лочена по причинам, которые я с трудом понимаю. Но все же, несмотря на его первоначальное потрясение, с насмешливым выражением лица и высокомерным взглядом ему удается одержать верх над братом почти на пять лет старше его.

Внезапно Лочен, кажется, понимает, что он делает. Он отпускает Кита и отскакивает назад, потрясенный своей вспышкой ярости.

Кит выпрямляется, на его губах медленно расползается насмешка.

— Ага, я так и думал. Тряпка. Такой же, как и в школе.

Он зашел слишком далеко. Тиффин молчит, медленно жуя, его глаза насторожены. Уилла в тревоге смотрит на Лочена, нервно теребя ухо, забыв о своей еде. Лочен смотрит на теперь пустой дверной проем, через который вышел Кит. Он вытирает руки о джинсы и глубоко вздыхает, чтобы успокоиться, прежде чем повернуться лицом к Тиффину и Уилле.

— Эй, давайте, ребята, заканчиваем, — его голос дрожит от поддельной радости.

Тиффин неуверенно смотрит на него.

— Ты побьешь его?

— Нет! — Лочен глубоко потрясен. — Нет, конечно, нет, Тифф. Я никогда не причиню боль Киту. И никому из вас. Боже!

Все еще не убежденный Тиффин возвращается к своей еде. Уилла ничего не говорит, торжественно облизывая каждый палец, ее глаза излучают молчаливое негодование.

Лочен не возвращается на свое место. Вместо этого он недоуменно кусает губы, его лицо напряжено. Я откидываюсь на стуле и тянусь к его руке.

— Он просто как обычно пытался завести тебя...

Он не отвечает. Вместо этого, он еще раз глубоко вздыхает, а потом смотрит на меня и говорит:

— Закончишь тут с ними?

— Конечно.

— Спасибо.

Он с трудом выдавливает успокаивающую улыбку и выходит из кухни. Через минуту я слышу, как закрывается дверь в его спальню.

Мне удается уговорить Тиффина и Уиллу доесть ужин, а потом я убираю в холодильник тарелку Лочена, к которой тот едва притронулся. Кит же может взять со стола и черствый хлеб, мне до этого нет дела. Я мою в ванной Уиллу и заставляю сопротивляющегося Тиффина принять душ. Пропылесосив гостиную, я решаю, что им не помешает лечь пораньше, и усердно игнорирую яростные возражения Тиффина о медленно садящемся солнце. Когда я укладываю обоих в постели и целую на ночь, Уилла обхватывает меня руками за шею и на некоторое время ближе придвигает к себе.

— Почему Кит ненавидит Лочи? — шепотом спрашивает она.

Я слегка отклоняюсь назад, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Дорогая, Кит не ненавидит Лочи, — осторожно говорю я. — У него просто все эти дни плохое настроение.

В ее темно-синих глазах появляется облегчение.

— Значит, они действительно любят друг друга?

— Конечно, любят. И тебя тоже все любят. — Я еще раз целую ее в лоб. — Спокойной ночи, малышка!

Я забираю у Тиффина Геймбой и оставляю их двоих слушать аудио-книгу, затем прохожу в дальний конец коридора, где лестница поднимается вверх на чердак размером с коробку, и кричу Киту, чтобы он выключил музыку. В прошлом году из-за жалоб, следовавших одна за другой, что приходится делить комнату со своими братьями и сестрами, Кит с помощью Лочена очистил от хлама, оставленного бывшими владельцами, практически неиспользуемый крошечный чердак. И, хотя пространства там так мало, чтобы даже как следует встать, это жилище Кита, его личное убежище, где он, когда дома, проводит большинство своего времени. Наклонные стены чердака выкрашены в черный цвет и обклеены постерами рок-див; сухие скрипучие половицы покрыты персидским ковром, который Лочен откопал в каком-то магазине подержанных вещей. Отрезанное от всего остального дома крутой лестницей, на которую Тиффину и Уилле категорически запрещалось забираться, это отличное убежище для таких, как Кит. Музыка переходит в монотонный удар баса, когда я, в конце концов, закрываю за собой дверь в свою комнату и приступаю к домашней работе.

В доме наконец-то стало тихо. Я услышала, что аудиокнига подошла к концу и в воздухе повисла тишина. На будильнике — 8:20, и золотые сумерки бабьего лета быстро исчезают. Наступает ночь, и фонари зажигаются один за другим, отбрасывая мрачный свет на тетрадь передо мной. Я перестала понимать упражнение и опомнилась, глядя на свое отражение в темном окне. Импульсивно я встала и вышла на лестничный пролет.

Осторожно стучу в дверь. Если бы это была я, то после такого, вероятно, ушла бы из дома, но Лочен был не такой. Он был слишком взрослым, слишком здравомыслящим. За все вечера с тех пор, как ушел отец, он ни разу не убегал из дома: даже когда Тиффин измазал волосы патокой, а потом отказался мыться, или когда Уилла несколько часов подряд рыдала, потому что кто-то дал ей куклу индейца из племени могикан.

Однако последнее время дела пошли под откос. Даже до подростковых изменений Кита он был склонен устраивать истерики каждый раз, когда мама вечером уходила. Школьный консультант утверждал, что мальчик винил себя в уходе отца, и что он все еще лелеет надежду на его возвращение, а потому чувствовал сильную угрозу, когда кто-нибудь пытался занять место его отца. Лично я всегда предполагала, что все гораздо проще: Киту не нравится, что младшие дети получают все внимание из-за того, что они маленькие и милые, а Лочен и я указываем всем, что нужно делать в то время, когда изначально средний ребенок в семье оказался в мире без отца, без соучастника в своих проказах. Теперь, когда Кит добился необходимого уважения в школе, присоединившись к шайке, которая во время ланча сбегает за ворота в местный парк покурить траву, он горько обижается, что дома его все еще воспринимают как одного из детей. Когда мамы нет дома, что происходит все чаще, за все отвечает Лочен, как и было всегда. Лочен — единственный, на кого она все сваливает, когда ей нужно работать сверхурочно или развлекаться ночи напролет с Дэйвом или подругами.

На стук мне никто не открывает, но, когда я спускаюсь вниз по лестнице, то обнаруживаю спящего на диване в гостиной Лочена. Толстый учебник лежит на груди: страницы вывернуты, а листы, покрытые наспех записанными вычислениями, разбросаны по ковру. Осторожно вытащив книгу из-под его пальцев, я собираю в кучу на кофейном столике его вещи, стягиваю покрывало со спинки дивана и накрываю им его. А потом сажусь в кресло, поджав ноги и упершись подбородком в колени, и смотрю на него спящего в мягком оранжевом свете уличных фонарей, падающего через окно без занавесок.

Прежде всего, рядом со мной был Лочен. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, все шестнадцать с половиной лет рядом со мной был Лочен. Походы в школу рядом со мной, катание меня в магазинной тележке через пустую автостоянку на головокружительной скорости, мое спасение на детской площадке после того, как я устроила в классе бунт, назвав Маленькую Мисс Популярность «глупой». Я до сих пор помню, как он стоял, сжав кулаки, с необычно жестким взглядом на лице, бросая вызов драться всем мальчикам вокруг, несмотря на их значительно превосходившее количество. И вдруг я поняла, что пока рядом был Лочен, ничто и никто никогда не мог причинить мне вреда. Но мне тогда было восемь лет. Я выросла с тех пор. Теперь я знаю, что Лочен не всегда будет рядом, не всегда сможет меня защитить. Хотя его зачислили в Университетский Колледж Лондона**, и он говорит, что останется дома, он все еще может изменить свое мнение, и я вижу, что это его шанс на спасение. Никогда раньше я не представляла себе жизни без него - как и этот дом, он мой единственный ориентир в этой трудной жизни, в этом нестабильном и пугающем мире. Мысли о нем, уходящем из дома, наполняют меня таким сильным ужасом, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя, как одна из тех чаек, покрытых нефтью из разлива, утопающей в черной смоле страха.

Спящий Лочен снова похож на мальчика: перепачканные в чернилах пальцы, мятая серая футболка, потертые джинсы и босые ноги. Говорят, что у нас в семье сильное сходство - я этого не замечаю. Прежде всего, у него единственного из нас ярко-зеленые глаза, ясные как хрусталь. Его лохматые, черные как смоль волосы закрывают шею и достают до глаз. Руки все еще смуглые с лета, и даже в полумраке я могу различить очертания его бицепсов. Его фигура становится спортивной. Половая зрелость у него наступила поздно, и какое-то время даже я была выше него и безжалостно дразнила его, называя своим «маленьким братиком», когда считала это забавным. Конечно, он не обращал на это внимания, как и всегда.

Но с недавних пор все изменилось. Несмотря на то, что он ужасно робкий, большинство девочек моего возраста симпатизируют ему, чем вызывают у меня противоречивые чувства досады и гордости. И он все еще не может общаться со своими сверстниками, редко улыбается вне этих стен и всегда, всегда у него все тот же отстраненный испуганный взгляд с оттенком грусти в глазах. Однако дома, когда с малышами не слишком тяжело или мы все вместе шутим, а он расслаблен, то он иногда показывает свои совершенно другие стороны: любовь к шалостям, ухмылку с ямочками на щеках, безжалостное к самому себе чувство юмора. Но даже во время этих кратких мгновений я чувствую, что он скрывает более темную и несчастливую часть себя, которая с трудом уживается в школе, внешнем мире - мире, где по каким-то причинам он никогда не чувствует спокойствия.

Хлопок автомобиля через улицу прерывает мои мысли. Лочен тихонько вскрикивает и сбитый с толку вскакивает.

— Ты уснул, — с улыбкой сообщаю я ему. — Думаю, мы могли бы продавать тригонометрию, как новый способ лечения бессонницы.

— Черт! Который сейчас час?

Какое-то мгновение он кажется испуганным: отбрасывает покрывало и опускает ноги на пол, проведя пальцами по волосам.

— Только девять.

— А что с...

— Тиффин и Уилла быстро уснули, а Кит в своей комнате изображает из себя недовольного подростка.

— Ох!

Он слегка расслабляется, потирая глаза ладонями, и сонно моргает, глядя в пол.

— Ты выглядишь измученным. Возможно, тебе на сегодня нужно забыть о домашней работе и лечь спать.

— Нет, я в порядке. — Он указывает в сторону груды книг на кофейном столике. — В любом случае, надо много всего исправить к завтрашней контрольной.

Он тянется и включает лампу, отбрасывающую на пол маленький круг света.

— Почему ты не сказал мне, что у тебя контрольная? Я бы приготовила ужин!

— Ну, ты сделала все остальное. — Далее следует неловкая пауза. — Спасибо... что разобралась с ними.

— Не за что. — Я зеваю, переворачиваясь в кресле, чтобы свесить ноги с подлокотника, и убираю волосы с лица. — Наверно, теперь мы должны просто оставлять Киту еду на подносе внизу у лестницы. Назовем это обслуживанием номеров. Тогда может нам всем станет спокойнее.

Легкая улыбка касается его губ, а потом он отворачивается и смотрит в темное окно. Повисает тишина.

Я глубоко вздыхаю.

— Он был маленьким говнюком сегодня, Лоч. И с этой школой...

Он, кажется, замирает. Я могу практически видеть его мускулы, напрягшиеся под футболкой, когда он боком сидит на диване: одна рука перекинута через спинку, нога - на полу, другая - подогнута под него.

— Мне лучше закончить с этим...

Узнаю свои слова. Я хочу что-нибудь сказать ему, что-то вроде: «Это все игра». Так или иначе, каждый притворяется. Кит может и окружил себя группой детишек, плюющих в лицо власти, но они так же напуганы, как и все остальные. Они высмеивают других и выбирают себе таких же одиночек. И я не многим лучше их. Я могу казаться уверенной и болтливой, но в большинстве случаев я смеюсь над шутками, которые мне не кажутся смешными, говорю то, что на самом деле не имею в виду. Потому что, в конце концов, мы все пытаемся вести себя так: приспосабливаться, так или иначе, отчаянно пытаясь притворяться, что мы такие же, как все.

— Спокойной ночи тогда. Долго не работай.

— Спокойной, Мая.

Внезапно он улыбается, в уголках его губ образуются ямочки. Но когда я, оглянувшись на него, останавливаюсь в дверном проеме, то вижу, что он уже листает учебник, от постоянного покусывания на нижней губе появилась болезненная ранка.

Мне хочется сказать ему:

«Думаешь, что никто не понимает тебя, но ты ошибаешься. Я понимаю. Ты не одинок».

Прим. переводчика:

*«Асда» - сеть супермаркетов в Англии.

**Университетский колледж Лондона (англ. University College London, UCL) — университет города Лондона, входящий в состав Университета Лондона (University of London). Расположен в самом центре столицы, на Gower Street.

Лочен

В резком сером утреннем свете наша мать выглядит как жердь. В одной руке она держит чашку с кофе, в другой - сигарету. Обесцвеченные волосы в беспорядке спутались, размазанная подводка образовала под покрасневшими глазами черные круги. Розовый шелковый халат завязан поверх откровенной ночной рубашки. Ее растрепанная внешность является явным признаком того, что прошлой ночью Дэйв не остался ночевать. Фактически я даже не помню, слышал ли, когда они пришли. В те редкие моменты, когда они появляются в этом доме, раздаются стук входной двери, приглушенный смех, звук падающих на пол ключей, громкие шиканья и глухие стуки, сопровождаемые кудахтающим смехом, когда он пытается на спине поднять ее вверх по лестнице. Все остальные научились спать сквозь эти звуки, но у меня всегда был чуткий сон, и их невнятные голоса вынуждают работать мое сознание, даже если я держу веки закрытыми и пытаюсь игнорировать доносящиеся из спальни хрипы, вопли и ритмичный скрип матрасных пружин.

Во вторник у мамы выходной, что означает, что на этот раз она занимается завтраком и отводит детей в школу. Но время уже без четверти восемь: Кит должен вот-вот появиться, Тиффин завтракает в пижаме, а у Уиллы нет чистых носок, и она жалуется об этом каждому, кто готов ее выслушать. Я достаю Тиффину школьную форму и заставляю одеться за столом, так как мама, кажется, не в состоянии ничего делать, кроме как пить кофе и непрерывно курить у окна. Мая уходит искать носки Уилле, и я слышу, как она стучит в дверь Кита и что-то кричит о последствиях очередного опоздания. Мама докуривает последнюю сигарету и садится с нами за стол, рассказывая о планах на выходные, которые, я знаю, никогда не осуществятся. Уилла и Тиффин начинают одновременно болтать, довольные вниманием, забыв о своем завтраке, и я чувствую, как напрягаются мои мускулы.

— Тебе выходить из дома через пять минут, а до этого нужно доесть завтрак.

Мама ловит меня за запястье, когда я прохожу мимо.

— Лочи-Лоч, присядь на минутку. У меня не было шанса поговорить с тобой. Мы никогда не сидели вот так - как семья.

С огромным трудом я проглатываю чувство досады.

— Мама, мы должны быть в школе через пятнадцать минут, и у меня тест по математике на первом уроке.

— О, как все серьезно! — Она усаживает меня на стул рядом с собой и рукой берет меня за подбородок. — Посмотри на себя: такой бледный и напряженный от постоянной учебы. В твоем возрасте я была самой красивой девочкой в школе, все мальчики хотели со мной встречаться. Я сбегала с уроков и проводила целый день в парке с одним из своих мальчиков! — Она заговорщически подмигивает Тиффину и Уилле, которые взрываются в приступе смеха.

— А ты целовала своего мальчика в губы? — спрашивает Тиффин со злой усмешкой.

— О да, и не только в губы, — она подмигивает мне, проводя пальцами сквозь спутанные волосы с девичьей улыбкой.

— Фу! — Уилла яростно размахивает ногами под столом, с отвращением запрокинув голову.

— И ты облизывала его язык, — настойчиво продолжает Тиффин, — как это делают по телевизору?

— Тиффин! — рявкаю я. — Перестань говорить гадости и доедай свой завтрак.

Тиффин неохотно поднимает ложку, но его лицо расплывается в улыбке, когда мама с озорной улыбкой быстро кивает ему.

— Буэ, как это неприлично! — он начинает издавать рвотные звуки, когда входит Мая, пытаясь уговорить Кита поесть, пока они проходят через дверной проем.

— Что неприлично? — спрашивает она, когда Кит угрюмо проскальзывает на свое место и с глухим стуком роняет голову на стол.

— Лучше тебе не знать, — быстро начинаю я, но Тиффин все равно ей сообщает.

Мая морщится:

— Мам!

— Да уж, эта небольшая история действительно возбудила во мне аппетит, — раздраженно огрызается Кит.

— Тебе надо что-нибудь съесть, — настаивает Мая. — Ты все еще растешь.

— Нет, не растет, он уменьшается! — гогочет Тиффин.

— Заткнись, маленький говнюк.

— Лоч! Кит обозвал меня маленьким говнюком!

— Садись, Мая, — со сладкой улыбкой говорит мама. — Ах, вы такие нарядные в своей школьной форме. И мы завтракаем все вместе, как настоящая семья!

Мая натянуто ей улыбается, намазывая маслом тост и кладя его Киту на тарелку. Я чувствую, как у меня поднимается пульс. Я не могу уйти, пока они все не будут готовы, или Кит снова опоздает в школу, а мама до середины утра продержит дома Тиффина и Уиллу. А я не могу опаздывать. Не из-за контрольной... Просто потому, что я не могу последним войти в класс.

— Нам надо идти, — сообщаю я Мае, все еще пытающейся уговорить Кита позавтракать, когда тот так и остается сидеть с опущенной на руки головой.

— Ох, и почему мои зайчики так торопятся сегодня утром! — восклицает мама. — Мая, заставь своего брата расслабиться. Посмотри на него... — Она потирает мое плечо, ее рука обжигает меня сквозь ткань рубашки. — Он так напряжен.

— У Лоча сегодня контрольная, и мы действительно опоздаем, если не поторопимся, — мягко сообщает ей Мая.

Мама все еще крепко сжимает рукой мое запястье, не давая мне встать и выпить как обычно чашку кофе.

— Ты же ведь действительно не переживаешь из-за этой глупой контрольной, да, Лоч? Потому что, знаешь, у тебя в жизни есть вещи гораздо важнее. Последнее, что тебе нужно, так это превращаться в такого зануду, как твой отец: он вечно закапывался с носом в книги, живя как бродяга, только лишь получить бесполезное звание доктора философии. И посмотри, куда его превосходное кембриджское образование привело? Чертов поэт, блин! Он бы больше заработал, подметая улицы! — она насмешливо фыркает.

Внезапно подняв голову, Кит презрительно спрашивает:

— Когда это Лочен заваливал контрольную? Он просто боится опоздать и...

Мая грозится запихнуть тост ему в горло. Я высвобождаюсь из маминой хватки и проношусь через гостиную, забирая пиджак, кошелек, ключи и сумку. В коридоре я сталкиваюсь с Маей; она говорит, чтобы я уходил. Она уверена, что мама вовремя уйдет с малышами, а Кит придет в школу. Я благодарно сжимаю ее руку, а потом выхожу и бегу по пустой улице.

Я добираюсь до школы за несколько минут до начала. Огромное бетонное здание вырастает передо мной, распространяя свои щупальца за ее пределы, соединяясь с уродливыми, меньшими по размеру домами, с пустынными проходами и бесконечными туннелями. Я влетаю в класс математики как раз до того, как заходит учитель и начинается раздавать листы. После моего забега на полмили я едва могу видеть: перед глазами пульсируют красные пятна. Мистер Моррис останавливается у моей парты, и у меня перехватывает дыхание.

— Лочен, с тобой все в порядке? Ты выглядишь так, будто только что пробежал марафон.

Я быстро киваю и, не поднимая взгляда, беру у него листок.

Начинается контрольная, и в классе воцаряется тишина. Я люблю контрольные. И всегда их любил, и вообще разного рода экзамены. Если только они письменные. И на целый урок. И мне не нужно говорить и отрываться от листка, пока не прозвенит звонок.

Не знаю, когда это началось — это чувство, но оно растет, заглушает меня, душит как ядовитый плющ. Я врастаю в него. А оно врастает в меня. Наши границы размываются, становятся аморфными, протекающими и ползущими. Иногда мне удается отвлечься, обмануть себя размышлениями, убедить себя, что со мной все в порядке. Например, дома со своей семьей я могу быть собой, снова быть нормальным. До прошлого вечера. Пока не произошло неизбежное: по Бельмонту поползли слухи, что Лочен Уители — социально неприспособленный чудак. И хотя мы с Китом никогда особо не ладили, меня охватывает осознание, что он стыдится меня: ужасное, сжимающее, глубокое чувство в груди. Даже сама мысль об этом заставляет пол под моим стулом наклоняться, будто передо мной скользкий спуск, и я могу только катиться вниз. Я знаю, что значит стыдиться члена своей семьи: столько раз мне хотелось, чтобы моя мать пусть если не дома, то хотя бы на людях вела себя соответственно своему возрасту. Это ужасно — стыдиться того, кого любишь, это чувство разъедает тебя. И если ты позволишь ему добраться до тебя, если перестанешь бороться и сдашься, то, в конце концов, стыд превратится в ненависть.

Я не хочу, чтобы Кит стыдился меня. Чтобы он ненавидел меня, даже если иногда мне кажется, что я ненавижу его. Этот трудный ребенок, полный злости и обиды, все еще мой брат, он — все еще моя семья. А семья — это самое важное. Моя братья и сестры порой могут свести меня с ума, но они родные. И они — все, кого я знаю. Моя семья — это я. Они — моя жизнь. Без них я был бы один в этом мире.

Все остальные — посторонние, чужие. И они никогда не станут друзьями. А если и станут, если каким-то чудом я найду способ сойтись с кем-то вне своей семьи, то, как их можно будет сравнить с теми, кто говорит со мной на одном языке и знает, кто я такой, даже без слов? Даже если я смогу посмотреть им в глаза, заговорить с ними без слов, которые забивают мое горло и не могут вырваться наружу, даже если их взгляд не прожжет дыры в моей коже и не заставит меня убежать на миллионы миль, как я вообще смогу позаботиться о них так, как забочусь о своих братьях и сестрах?

Звенит звонок, и я первый вскакиваю со своего места. Когда я прохожу через многочисленные ряды учеников, мне кажется, будто они все смотрят на меня. Я вижу себя их глазами: парень, который всегда усаживается в самом конце класса, никогда не разговаривает, постоянно во время перемены сидит один на одной из лестниц на улице, сгорбившись над книгой. Парень, который не знает, как общаться с людьми, который трясет головой, когда к нему придираются в классе, и который каждый раз, когда необходимо представиться, сидит с отсутствующим видом. За эти годы они научились позволять мне просто быть. Когда я приехал сюда в самом начале, меня много пихали и толкали, но, в конце концов, им стало скучно. Иногда новый ученик пытался начать разговор. И я действительно пытался. Но когда ты можешь только выдавить из себя односложные ответы, а твой голос тебя полностью подводит, что еще тебе остается? Что им остается? С девочками еще хуже, особенно сейчас. Они стараются еще сильнее и упорнее. Некоторые даже спрашивают меня, почему я никогда не разговариваю, будто я могу на это ответить. Они флиртуют, пытаются заставить меня улыбнуться. Они хотят мне добра, но не понимают, что от одного их присутствия мне хочется умереть.

Но сегодня, к счастью, меня никто не трогает. Целое утро я ни с кем не разговариваю. В столовой я замечаю Маю: она смотрит на обычную девочку, которая болтает с ней, и закатывает глаза. Я улыбаюсь. Поглощая бесцветную картофельную запеканку, я наблюдаю за ней, как она притворяется, что слушает свою подругу Фрэнси, но продолжает, гримасничая, смотреть на меня, что вызывает у меня смех. Ее белая школьная рубашка, на несколько размеров больше, чем нужно, нависает над серой юбкой, короткой нужной длины на несколько дюймов. На ней спортивные ботинки на шнурках, потому что она потеряла свои школьные туфли. Она без носок, а большой пластырь в окружении множества синяков закрывает разодранное колено. Ее рыжие волосы достают до талии, длинные и прямые, как у Уиллы. Скулы покрывают веснушки, подчеркивая естественную бледность ее кожи. Даже когда она серьезна, в ее темно-синих глазах всегда что-то мерцает, будто она сейчас улыбнется. За последний год из симпатичной девочки она превратилась в красавицу, необычную, утонченную, лишающую спокойствия. Мальчики бесконечно заговаривают с ней — это беспокоит.

После обеда я беру свой экземпляр книги "Ромео и Джульетта", которую на самом деле прочитал несколько лет назад, и устраиваюсь на четвертой ступеньке лестницы на улице к северу от научного корпуса, которая наименее часто используется. Вот так и накапливаются мои бесполезные часы, как и мое одиночество. Я держу книгу открытой на случай, если кто-то подойдет, но на самом деле я сейчас не в настроении перечитывать ее. Вместо этого со своего места я наблюдаю, как самолет белым прорезает темно-синее небо. Я смотрю на крошечное судно вдалеке и поражаюсь громадному расстоянию между всеми теми людьми на огромном переполненном борту и мной.

Мая

— Когда ты уже представишь меня ему? — печально спрашивает меня Фрэнси. Сидя на нашем обычном месте у низкой кирпичной стены, она смотрит на одинокую фигуру, сидящей, сгорбившись, на ступеньках возле научного корпуса. — У него все еще никого нет?

— Я же уже миллион раз говорила тебе: он не любит людей, — отвечаю я кратко. Я смотрю на нее. Она излучает своего рода неиссякаемую энергию, жажду жизни, которые естественно присущи экстраверту. Практически невозможно представить, что она встречается с моим братом. — Откуда ты знаешь, что вообще нравишься ему?

— Потому что он чертовски хорош! — с чувством восклицает Фрэнси.

Я качаю головой:

—Но вы оба не имеете ничего общего.

— Что ты хочешь этим сказать?

Внезапно у нее появляется обиженный вид.

— Что у него ни с кем нет ничего общего, — быстро заверяю ее я. — Он просто другой. Он... он действительно не разговаривает с людьми.

Фрэнси откидывает назад волосы.

— Ага, я слышала об этом. Неразговорчивый до ужаса. Это депрессия?

— Нет, — я тереблю прядь волос. — В прошлом году школа заставила его встретиться с консультантом, но это оказалось лишь пустой тратой времени. Дома он разговаривает. Такое происходит лишь с людьми, которых он не знает, людьми вне семьи.

— И что? Просто он стеснительный.

Я с сомнением вздыхаю.

— Это мягко сказано.

— Чего он стесняется? — спрашивает Фрэнси. — То есть, он давно смотрелся в зеркало?

— Он ведет себя так не только с девочками, — пытаюсь объяснить я. — А со всеми. Он даже не отвечает на вопросы на уроке — это своего рода фобия.

Фрэнси недоверчиво присвистывает.

— Боже, и он всегда был таким?

— Не знаю, — на мгновение я перестаю теребить волосы и думаю. — Когда мы были маленькими, то были как близнецы. Мы родились с разницей в тринадцать месяцев, но все равно все думали, что мы — близнецы. Мы все делали вместе. То есть, абсолютно все. Однажды у него началась ангина, и он не мог пойти в школу. Папа заставил меня пойти, но я плакала весь день. У нас был свой тайный язык. Иногда, когда мама с папой ссорились, мы притворялись, что не можем говорить по-английски, и целый день ни с кем не разговаривали, кроме друг друга. У нас начались проблемы в школе. Говорили, что мы не хотим ни с кем сходиться, что у нас нет друзей. Но они ошибались. Мы были друг у друга. Он был моим самым лучшим другом во всем мире. И все еще им остается.

* * *

Я возвращаюсь в совершенно тихий дом. В коридоре нет сумок и пиджаков. В надежде я думаю, что она отвела их в парк. Потом я чуть не смеюсь вслух. Когда в последний раз это было? Я иду на кухню: кружки с холодным кофе, переполненные пепельницы и хлопья, затвердевшие на дне тарелок. Молоко, хлеб и масло оставлены на столе, зачерствевший не съеденный тост Кита осуждающе смотрит на меня. Забытый портфель Тиффина на полу. Оставленный Уиллой бант... Звук из гостиной заставляет меня развернуться. Я иду обратно в коридор, замечая, как в пятнах солнечного света выделяются поверхности, покрытые пылью.

На диване я обнаруживаю маму, которая с влажной тряпкой на лбу уныло глядит на меня из-под пухового одеяла Уиллы.

Я смотрю на нее, раскрыв рот.

— Что случилось?

— Я думаю у меня кишечный грипп, милая. У меня болит голова и меня весь день рвало.

— Дети... — начинаю я.

Ее лицо тускнеет, а затем вновь вспыхивает как зажженная в темноте спичка.

— Они в школе, сладенькая моя, не волнуйся. Я отвезла их этим утром, тогда со мной все было в порядке. Только после обеда, я начала...

— Мама... — я чувствую, что мой голос повышается. — Уже 16.30!

— Я знаю, милая. Я встану через минуту.

— Ты должна была забрать их! — Я уже кричала. — Они заканчивают учиться в половину четвертого, помнишь?

Моя мама смотрит на меня, ужасным бездонным взглядом:

— Но разве не ты или Лочен должны сегодня?..

— Сегодня вторник! У тебя выходной день! Ты всегда привозишь их в этот день!

Мама закрывает глаза и издает тихий стон таким образом, чтобы вызвать жалость. Мне хочется ударить ее. Но вместо этого я устремляюсь к телефону. Она выключила звонок, но на автоответчике осуждающе мигает маленький красный огонек. Четыре сообщения из школы Святого Луки, последнее короткое и злое, говорящее, что уже не первый раз миссис Уители сильно опаздывает. Я тот час же набираю ответный звонок, в груди глухим стуком отдается ярость. Тиффин и Уилла будут испуганы. Они подумают, что их бросили, что мама ушла, так как та, когда выпьет, грозится это сделать.

Я дозваниваюсь до секретарши и выпаливаю извинения. Она быстро обрывает меня:

— Дорогая, разве это не твоя мама должна звонить?

— Нашей маме нездоровится, — говорю я быстро. — Но я прямо сейчас выхожу и буду в школе через десять минут. Пожалуйста, скажите Уилле и Тиффину, что я уже еду. Пожалуйста, только скажите им, что с мамой все хорошо и что Мая уже едет.

— Что же, боюсь, что здесь их уже нет, — голос секретарши немного притих. — Полчаса назад их забрала няня.

У меня подгибаются колени. Я опускаюсь на подлокотник дивана. Мое тело становится вялым, я чуть не роняю телефон.

— У нас нет няни.

— Ох!

— Кто это был? Как она выглядела? У нее должно быть имя!

— Мисс Пирс должна знать, кто это был. Вы же знаете, учителя не отпускают детей из школы с кем попало, — опять чопорный голос, связанный с самозащитой.

— Мне нужно поговорить с мисс Пирс, — мой голос дрожит от едва управляемого спокойствия.

— Я боюсь, мисс Пирс ушла, когда детей, наконец, забрали. Я могу попытаться позвонить ей на мобильный...

Я с трудом могу дышать.

— Пожалуйста, попросите ее приехать обратно в школу. Я буду ждать ее там.

Я кладу трубку и буквально дрожу. Мама убирает фланель со своего лица и говорит:

— Дорогая, у тебя расстроенный голос. Все в порядке?

Я пробегаю через коридор, натягиваю обувь, хватаю ключи, мобильный телефон и, нажав на клавишу быстрого набора, выхожу из дома. Он отвечает на третьем гудке.

— Что случилось?

Я слышу смех и хохот на заднем плане, которые исчезают, когда он выходит с подготовительных занятий после школы. Мы оба держим наши телефоны включенными всегда. Он знает, что я звоню во время школьных занятий только в чрезвычайных ситуациях.

Я быстро рассказываю события последних пяти минут.

— Я сейчас еду к ним в школу, — грузовик громко сигналит мне, когда я перебегаю главную дорогу.

— Я встречу тебя там, — говорит он.

* * *

Когда я приезжаю в школу Святого Луки, то замечаю, что ворота закрыты. Я начинаю толкать и пинать их до тех пор, пока сторож не сжалился надо мной и не подошел, чтобы отпереть их.

— Полегче, — говорит он. — Что за паника?

Не обращая на него внимания, я бегу к школьным дверям и влетаю в них. Я носилась и металась по коридору с флуоресцентными лампами, который без детского хаоса кажется жутким и нереальным. Я замечаю Лочена в дальнем конце, говорящего со школьным секретарем. Он, должно быть, тоже бежал всю дорогу. Слава Богу, слава Богу. Лочен должен знать, что делать.

Он не заметил моего приезда, поэтому я иду медленнее, расправляя одежду, и делаю пару глубоких вдохов, чтобы попытаться успокоиться. Я знала по своему опыту, пройдя через различн

  • Билет 14. Эндоскопические критерии гемостаза
  • Книга сообщества http://vk.com/knigomaniya . Самая большая библиотека ВКонтакте! Присоединяйтесь! 50 страница
  • ВЗРОСЛЫЕ 1 ФОРМЕЙШН БОЛЛИВУД НАЧИНАЮЩИЕ
  • Глава СЃРѕСЂРѕРє восьмая. Нет, Дэниел, РЅРµ нужно, – грустно сказала
  • III. THE FIELD
  • Получите тысячи фактов, от которых вы обалдеете
  • Легенды и истории
  • Исторический процесс
  • У больного на ЭКГ обнаружено смещение сегмента S-T выше изоэлектрической линии на 1 мм и увеличение продолжительности зубца T до 0,25 с. С нарушением какого процесса связаны указанные изменения на 9 страница
  • Думала ли Вика, что заброшенный дом, полученный в дар от незнакомки, прячет в своих «шкафах» не скелетов и призраков, а древних магов, оборотней, фамильяров, демонов, водяных и даже загадочных 2 страница
  • Структура етики
  • ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ. Вспомните человека, с которым вам трудно наладил" отношения
  • Бюджета, а также коллективных федеральных государственных
  • Дробление
  • Чувство наслаждения возникает у человека, когда
  • VII.Технологическая карта
  • Подготовительные работы и допуск к работе
  • Определение дебитов и числа рабочих скважин
  • Почему наши Священноначальники называются Ангелами?
  • Aacute;lbumes de dibujos