ВЕЛИКАЯ АРМИЯ 7 страница

Иначе обстоит дело с дивизиями, которые, повернув налево, идут от Москвы и располагаются лагерем; 15-я —У Петровского дворца. 13-я — в Алексеевском, а 14-я — на Бутырках. Легкая кавалерия под начальством генерала Орнано развернулась по фронту этих дивизий во Всехсвятском и Останкине. Вице-король во главе королевской гвардии въезжает в Москву по прекрасной дороге, ведущей от предместья Петровско-Разумовского. Этот квартал, один из наиболее богатых в городе, назначен для квартирования итальянской армии. Дома, хотя большей частью и деревянные, поражают нас своей величиной и необычайной пышностью. Но все двери и окна закрыты, улицы пусты, везде молчание! — молчание, нагоняющее страх.

Молча, в порядке, проходим мы по длинным, пустынным улицам, глухим эхо отдаётся барабанный бой от стен пустых домов. Мы тщетно стараемся казаться спокойными, но на душе у нас неспокойно: нам кажется, что должно случиться что-то необыкновенное.

Москва представляется нам огромным трупом; это-царство молчания: сказочный город, где все здания, дома воздвигнуты как бы чарами нас одних! Я думаю о впечатлении, производимом развалинами Помпеи и Геркуланума на задумавшегося путешественника; но здесь впечатления ещё более гробовое.

Мы выходим на красивую и широкую площадь и выстраиваемся в боевом порядке в ожидании новых приказов. Они скоро приходят, и мы одновременно узнаём о вступлении императора в Москву и о пожарах, начавшихся со всех сторон. При таких обстоятельствах решено, что, не имея возможности обратиться к местным властям, мы разместимся повоенному. Вице-король даёт приказ полкам, и назначенные для этого офицеры пишут углём на наружных дверях каждого дома указание постоя, а также новые названия улиц и площадей, так что теперь улицы будут называться только «улицей такой-то роты», будут ещё «кварталы такого то батальона», площади Сбора, Парада, Смотра, Гвардии и т.д.

Это странное распределение даёт какому-нибудь офицеру возможность занять для себя одного великолепный дворец. Он размещается, как ему заблагорассудится в этих богатых покоях, с их пышной обстановкой, не встречая никого, кто бы оспаривал его права на обладание им или объявил бы себя хозяином.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Уничтоженная Москва.

Москва, 15 сентября. С самого начала мы не могли отделаться от подозрительности, когда проходили по пустынным улицам или входили в покинутые дома. Было почти невозможно поверить, что за этим не скрынается ловушка. А потом, незаметно, мы завладели Москвой, как будто она была построена нарочно для нас. Все розыски открывают только несколько несчастных бедняков, спрятавшихся в церквах, и раненых, которые не могли бежать. Как и в Смоленске, некоторые жители надеялись в церквах найти верное пристанище. Алтари в этих церквах украшены и свечи зажжены, как для большого праздника.

Встречаются ещё некоторые отсталые, русские солдаты в госпитале, несколько мародёров, привлечённых крепкими напитками и задержавшихся при разграблении погребов. При встречах с этими последними, от времени до времени раздаётся выстрел, скорее, как результат изумления, чем злобы. Некоторых арестовывают, других оставляют бродить, чтобы не было с ними затруднений.



Французская армия, кроме избранных корпусов, кольцом окружает Москву.

Даву расположился со своим корпусом в самом городе, в той его части, которая примыкает к Смоленскому шоссе. Он охраняет все пути между тульской и звенигородской дорогами. Пехота императорской гвардии занимает Кремль и прилегающие к нему дома. Кавалерия держится в предместьях, чтобы легче доставать фураж. Что касается Мюрата, то он, поддерживаемый Понятовским, должен преследовать русский арьергард. Наконец, вестфальцы для охраны сообщений между частями армии, остались в Можайске.

В городе постоянно вспыхивают пожары и теперь уже ясно, что причины их не случайны. Много схваченных на месте преступления поджигателей было представлено на суд особой военной комиссии. Их показания собраны, от них добились признаний, и на основании этого составляются ноты, предназначенные для осведомления всей Европы. Выясняется, что поджигатели действовали по приказу Растопчина и начальника полиции Ивашкина.

Большинство арестованных оказываются агентами полиции, переодетыми казаками, арестантами, чиновниками и семинаристами. В назидание решают выставить их трупы, привязанные к столбам, на перекрёстках или к деревьям на бульварах — зрелише, которое не может нас веселить.


Ночью видишь ракеты, которые все время с целью поджога пускают с колоколен, с крыш домов и даже на улицах. Схваченных на месте преступления немедленно расстреливают. Часто несчастные бывают пьяны и, не успевают протрезвиться, прямо переходят в царство смерти. Находились даже такие, которые подливая дёготь, старались разжечь потухавший огонь. Носясь, как сумасшедшие, они на наших глазах бросали в дома, где мы жили, пылающие головешки, которые они прятали под полами платья.

За поджигателями появляется масса жителей, оставшихся в надежде на возможность грабежа. Замки сломаны, двери выбиты, магазины, которым грозит пожар, разграблены. Прежде всего, истребляются сахар, кофе, чай; затем кожи, меха, материи и различные предметы роскоши.

Солдаты исполняли до сих пор приказы начальства, они заняты были тушением пожара и спасением кусков сукна, драгоценностей, тканей, самых дорогих европейских и азиатских материй и товаров. Но теперь, заражённые примером грабящего на их глазах народа, они сами с увлечением начинают все расхищать. Мучные, водочные и винные магазины разграбляются прежде всего. Да и что же, говоря откровенно, делать, когда городу непрестанно грозит пожар? Разве солдат в нём виновен? Не исходит ли проект сожжения города от русского правительства? При таких условиях расхищение является неизменной местью.

Нет, солдаты совсем не грабили, пока не убедились, что поджигают сами русские. Разве можно назвать преступлением то, что они захватывают вещи, никому больше не нужные, которые сгорят и в которых они, все лишённые, крайне нуждаются? Если бы жители не бежали, город не потерпел бы никаких убытков.

Среда, утро. В центре города нет ни одного уцелевшего от огня магазина, кроме книжного и ещё одного в помещении Управы благочиния. Смола, водка, купорос, самые дорогие товары — всё горит. Потоки огня вырываются из этого огромного костра, увенчанного густой тучей дыма. Самые смелые солдаты решаются ещё бросаться в это горнило; они выскакивают оттуда обожжённые, но нагруженные драгоценностями. Видя это, другие следуют их примеру; но, менее счастливые, они часто не возвращаются.

Улицы около базара загромождены самыми разнообразными товарами, и скоро начинается торговля между офицерами и солдатами.

Москва, 16 сентября. Приводим подробности о вечере 15-го. Он был ужасен. Кажется, сама природа стала сообщницей русских. Ужасный северо-восточный ветер увеличивал пожар. В девять часов подул юго-восточный ветер и достиг силы урагана. В девять часов город пылал.

В несколько часов этот огненный океан истребил приречные кварталы, вся Солянку, а с другой стороны ту же картину представляли Мохо-


вая, Пречистенка и Арбат. Надо было быть свидетелем этого зрелища, чтобы иметь о нём представление.

Всюду только и бродят ощупью, покрытые потом, почерневшие от дыма и нагруженные добычей солдаты; волочатся раненые русские, пытаясь спастись от огня, да обезумевшие жители, не зная, где им найти пристанище, мечутся со стонами, криками и воем.

С балкона царского дворца, возвышающегося над городом, Наполеон сразу мог окинуть взором это море огня, уничтожающего город, на обладании которым основывались все его заветные мечты.

Говорят, что всю эту ночь, с 15-го на'16-е, он не переставал давать приказания разным частям своей армии. После продолжительных занятий с секретарями, он около 2-х часов ночи пошёл отдыхать. Но дежурные офицеры, видя устрашающий рост пожара и боясь за жизнь императора, поспешили разбудить его. И, действительно, к четырём часам утра огонь распространился с такой быстротой, что захватил уже дома, прилегающие к Кремлю; пламя не давало проходить по улицам. Жара от этого костра была невыносима, и целый дождь гонимых ветром искр и головешек падал на крыши внутренних зданий Кремля.

Около полудня был захвачен человек, только что перед тем пустивший летучую ракету. Виновник покушения был арестован и представлен на суд императора. Ракета, упав на смежную с арсеналом башню, подожгла её; переброшенные ветром искры подожгли дворцовые конюшни, а на дворе лежали зарядные ящики гвардейской артиллерии. Грозила неминуемая гибель. Император, немедленно оповещённый, явился туда и увидал, что вся площадь покрыта горящей паклей. Генерал Ларибуазьер отдавал приказание вынести всё из арсенала, когда заметил присутствие императора. Артиллеристы и солдаты гвардии, испуганные опасностью, которой он подвергался, стали принимать ещё большие усилия для его охраны. Спеша, они хватали горящую паклю руками и выбрасывали её. Генерал Ларибуазьер умолял императора удалиться, к своему начальнику присоединились и артиллеристы, терявшие голову от присутствия императора.

Император вернулся во дворец, и после этого пожар, грозивший такой серьёзной опасностью, был быстро потушен.

Но и этот пожар не мог заставить Наполеона покинуть Кремль; мысль об опасности, по-видимому, даже удерживала его. Принц Евгений, маршалы Бессьер и Лефевр напрасно заклинают его уехать. Их убеждения тшетны. Ординарца, кажется, Гурго, который пришёл сообщить, что дворец со всех сторон окружён огнём, посылают с князем Невшательским на одну из самых высоких терасс дворца, чтобы убедиться в этом. Сила ветра и разрежение воздуха, вызванное пожаром, мешают им дышать и принуждают спуститься. Все сообщения оказываются вер-


ными. Император всё ещё колеблется уезжать. «Если бы неприятель, — сказал ему тогда князи Невшательский, — сейчас напал на те части вашей армии, которые находятся вне Москвы, то ваше величество никаким способом не могли бы с ними сообщаться».

После долгих размышлений, Наполеон уступает желанию своих приближённых, и посылает одного из своих ординарцев, де-Мортемара. отыскать путь через горящий город к кварталу, занимаемому итальянской армией. Но последний скоро возвращается, говоря, что он не мог проехать через огонь.

Немного спустя, другой офицер сообщает, что путь свободен. Император велит подавать лошадей и покидает Кремль, оставляя в нём корпус своей гвардии.

Ворота, через которые Наполеон вышел из Кремля, обращены к Москве-реке. Пламя загородило все другие выходы. Верхом, предшествуемый агентом московской полиции, служившим ему проводником, он долго ехал вдоль реки и, сделав большой крюк, приехал в такой квартал города, где все деревянные дома были обращены в пепел. Этот маршрут был так хорошо выполнен, что император не подвергся ни малейшей опасности. Итак, он прибыл сегодня вечером в императорский Петровский дворец, заботливо окружённый дивизией Пино, которая временно заменяет Наполеону его гвардию. Это и дало нам возможность узнать подробности предыдущего. Удерживаемые здесь этой службой люди жалуются, что не могли взять в городе своей доли добычи. Но генерал пожелал сохранить вокруг дворца свою дивизию в целости и ввёл строгую дисциплину. События оправдывают его.

17 и 18сентября. Сильный восточный ветер. Загорелись ещё нетронутые части города, огонь овладел частью Мясницкой, Красными воротами. Лесной площадью, Новой и Старой Басманной и всей Немецкой слободой. Потоки огня несутся во всем кварталам, всё слилось в один пожар. Волны пламени, колеблемые ветром, образуют как бы огненное море, взволнованное бурей. Днём большие облака дыма подымаются отовсюду и образуют густую тучу, которая закрывает от нас солнце; ночью пламя пробивается через чёрные столбы, далеко освещая всё зловещим светом.

Жители пригорода, перегоняемые пожаром с места'на место, в поисках безопасного пристанища, укрылись на кладбищах, лежащих за госпиталем, или бежали к Петровскому дворцу, где находился император. У всех этих несчастных, женщин, мужчин, стариков, детей, калек, больных, лица искажены ужасом и отчаянием.

Тронутый их судьбой император обещает заняться ими и помочь им в несчастии.


Более четырёхсот из них великодушно помещены в запасном дворце у Красных ворот, где они получают не только верное пристанище, но и уход, помощь и пропитание. Другие направляются во дворец Разумовского, где остановился Неаполитанский король, который гуманно относится к ним и старается оказать им всякого рода помощь.

Но сколько этих несчастных, изнурённых голодом, усталостью, страданиями, ужасом, питаются только овощами, которые они находят в огородах.

Иностранные купцы почти все находятся под защитой генералов и офицеров. Что касается некоторых женщин, оставшихся в Москве, то они выдают себя за несчастных, всеми покинутых женщин и стараются пристроиться гувернантками в дома офицеров. Сколько из них, под давлением нужды, ищут покровителя, друга!

Но среди всех этих зрелищ самое ужасное, самое плачевное — пожар больниц. Там было более 20 000 тяжело больных и раненых. Только что пламя охватило эти здания, как из открытых окон послышались страшные крики: несчастные двигались, как призраки, и после томительных, мучительных колебаний, бросаются вниз.

Считают, что таким образом погибло 10 000 больных и раненых — т.е. приблизительно половина.

Тем временем пожар продолжает свирепствовать, истребляя низкую часть Петровки и уничтожая все магазины с низу до верху по Кузнецкому мосту, вплоть до Лубянки.

Большую часть этих ужасов я видел со своего поста в пригороде и у Петровской заставы. Приходившие из Москвы рассказывали мне остальное. Я записывал всё это по мере того, как слышал. В то же время я могу свободно наблюдать солдат разных полков, которые ходят взад и вперёд, нагруженные различной провизией и товарами: мукой,"сахаром, ликёрами, бутылками вина, кофе, ящиками икры, сукном, мехами, дорогими тканями и другим. Все это они сваливают кучами в домах, где живут, и скорее идут за новой добычей.

Они слишком много страдали дорогой от голода и понятно, что теперь они, прежде всего, стараются запастись съестными припасами на будущее. За припасами следует одежда, наконец, солдаты ташат полные мешки серебра, жемчуга, ювелирных изделий и другой ценной добычи, которую они сейчас же рады спустить, хотя бы за самую ничтожную цену.

«Идём! — говорят они, — постараемся вырвать у огня все, что можно. Не дадим русским радоваться их варварскому торжеству и воспользуемся, по крайней мере, тем, что они бросили, Имеем же мы право воспользоваться тем, что они оставили огню!».


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. В горниле.

Москва, 19 сентября. Мы узнали, что казакам и русским солдатам, спрятанным в городе, удалось, с помощью жителей и под прикрытием ночи и пожара, собраться и, перебегая с места на место, разжигать огонь там, где он затихал; они даже чуть не захватили один из наших пороховых обозов, который, во избежание взрыва, объезжал город; вследствие этого вчера вечером нам был дан приказ преследовать этих поджигателей, всюду задерживать их и исполнять обязанности городской полиции. Мы отправились с батальоном велитов, и я собственными глазами видел следующее: солдаты всех европейских наций, не исключая и русских, маркитантки, чернь, каторжники, масса проституток, бросались взапуски в дома и церкви, уже почти окруженные огнём и выходили оттуда, нагрузившись серебром, узлами, одеждой и пр. Они нападали друг на друга, толкались и вырывали друг у друга из рук только что захваченную добычу; и только сильный оставался правым после — кровопролитной подчас — схватки. Треск пламени, грохот падающих зданий, драки грабителей, крики, жалобы, проклятия схваченных поджигателей, которых казнят на месте; стоны растерявшихся семейств, в отчаянии бегущих куда-нибудь спасаться, причём родители тащат на руках плачущих детей; при нашем проходе, они, дрожащие, бросаются нам в ноги, умоляя о сострадании; самая поспешность, с какой мы идём к указанному месту — всё это заставляет сжиматься наши сердца; дыхание прерывается и мы содрогаемся от ужаса.

Спасаясь от сильного жара, мы бесконечное число раз сворачиваем из стороны в сторону и всё же попадаем на дорогу, преграждённую пламенем. Тем не менее мы подвигаемся вперёд, пробегаем через горящий дворец, выходим с другой стороны и попадаем в другую улицу, где снова оказываемся окружёнными морем огня. Понятно, что первые ряды батальона, в поисках выхода заколебались, и мы ещё успели бы выбраться из этого ада той же дорогой, которой пришли но скоро оказываемся уже не в состоянии двинуться ни вперёд, ни назад. Положение становится невыносимым. С каждой минутой треск пожара вокруг нас увеличивается. Мы оглушены шумом вихря крутящегося пламени; нам грозит гибель под обломками зданий, которые, разрушаясь воздвигают перед нами новые препятствия; мы ослеплены искрами и пылающими головешками, — мы в ужасном положении.

Мы чувствуем, что задыхаемся в этом раскалённом и разрежённом воздухе. Обливаясь потом, мы не можем даже осматриваться кругом себя, потому что огненная пыль, поднятая ветром, слепит нас; и во избе-


жание опасности нам приходится закрывать глаза. Руки горят, когда мы их подымаем для защиты лица от этого нестерпимого жара. Мы совсем не знаем куда идти. Не видно даже мостовой; всё исчезло в дыму, в развалинах, Нетерпение, почти безумие охватьшает нас.

Патронташи, наполненные патронами и заряженные ружья только увеличивают опасность, которой мы подвергаемся.

Сделав попытку пробиться в ту и другую сторону, мы начинаем падать духом. Вдруг ужасный шум раздаётся сзади батальона. Это разом рушится со страшным грохотом здание, через которое мы только что пробежали. Несколько гренадёр ранено. Задние ряды напирают на центр и кричат, чтобы мы двигались1 вперёд, так как они не в состоянии дышать дольше в этой огненной атмосфере. Нам ежеминутно приходится тушить руками искры и головешки, падающие на нашу, уже почерневшую, одежду. Земля горит, небо в огне, и мы окружены морем пламени.

Наконец голова батальона приходит в движение. С огромным усилием сапёры намечают нам проход на маленькую площадь, где скучившись, мы останавливаемся, чтобы перевезти дух и прийти в себя. Но, осмотревшись хорошенько, мы видим, что и маленькая площадь охвачена пожаром. Мы уж не знаем, где мы и с какой стороны дует ветер; дым и огонь застилают небо и мы теперь уверены, что погибнем. Во всех взорах одна мысль; смелейшие бегут, и не обращая внимания на духоту и огонь, ищут выхода; все — бесполезно. В сопровождении нескольких товарищей, я проникаю во двор горящего дворца; там стояла прислонённая к противоположной стене здания карета, в которой крепко спал нагруженный добычей и совсем пьяный русский барабанщик. Внезапно проснувшись, в ужасе, пьяница хотел бежать. Не умея говорить по-русски, мы жестами объясняем ему, чего мы ищем; придя в себя и видя, что его судьба связана с нашей, он понял нас.

Проходив некоторое время кругом площади, он указал нам кратчайшую и наиболее безопасную дорогу. Под наблюдением полкового адъютанта (самого автора) и в сопровождении сапёров, он идёт впереди батальона. Он направляется к маленькой избушке и даёт нам понять, что через неё можно попасть в безопасное место.

Сапёры работают, гренадеры и офицеры помогают им, и через дым и пламя мы достигаем узенького и извилистого переулка, в котором большая часть лачуг уже сгорела. Это странное место является для нас тем не менее единственным выходом из вулкана. Мы идём по черепицам и обломкам; земля жжёт наши подошвы. Барабанщики бьют одной рукой в барабан, а другой держатся друг другу за платье, чтобы не сбиться с пути. Полковник Морони, батальонный командир Бастида, капитан Дальштейн, Росси, Феррати, лейтенанты Гвидотти, Монфрини, Баклье да и все вообще офицеры ободряют солдат во время этого опасного пе-

R0


рехода. А мы, все следуя за сапёрами и нашим проводником, подходим, наконец, к какой-то стене; в несколько минут ее разрушают; и вот мы на большом поле, на берегу Москвы-реки.

Последнее слабое препятствие — я говорю о стене — разрушенное после пятичасовой борьбы с ужасной стихией, и мы спасены. С какой радостью вздохнули мы полной грудью на свежем и чистом воздухе! Было два часа утра; собирался дождь.

Только что батальон построился на этом лугу, как некоторые закричали, что судьба нам благоприятствует, так как они увидели приближающихся казаков. Побежали в указанном направлении, но полковой адъютант, посланный посмотреть, в чём дело, увидел только толпу несчастных, бродивших без пристанища. Испуганные нашим неожиданным появлением, они кинулись бежать в беспорядке, с криками и плачем.

Мы нагнали некоторых и хотели ободрить их; но они так перепугались, что пришлось оставить их в покое.

Мы направились к нашему кварталу, но его уже не было. В наше отсутствие он целиком сгорел. Зато мы получили приказ отправиться в Петровский дворец, вокруг которого мы под проливным дождём расположились биваком.

Биваку Петровского дворца, близ Москвы, 20 — 23 сентября. Самое необычайное зрелище представляет победоносная армия, расположившаяся лагерем вокруг пылающего города и теряющая зараз и плоды своей победы и средства к восстановлению своих физических сил. И это за 800 миль от Милана и Парижа!

И как требовать от солдата, привыкшего обходиться без всяких удобств и считать победу своим провидением, как требовать от него, чтобы он не проматывал безрассудно добычу, которой у него по горло?

Я не могу здесь удержаться, чтобы не изобразить странный вид нашего лагеря в данный момент. Среди обработанных, размокших от дождей полей, виднеются не скромные бивачные огни, а настоящие праздничные костры, на которых горят картины и роскошная мебель. Кругом, на изящных стульях, на обитых шелком диванах, сидят покрытые грязью и чёрные от дыма офицеры и солдаты. По земле, в грязи, разбросаны там и сям кашемировые шали, дорогие сибирские меха, персидская парча; дальше вокруг кастрюлей стоят серебряные блюда и чашки.

Большинство солдат, одни для шутки, другие для защиты от дождя, переменили свою изношенную одежду на найденную в Москве. Один нарядился казаком, у того на голове персидский чепец, этот надел женское платье, а товарищ его рядом нарядился попом, в то же время искусные и неумелые руки играют на роялях, флейтах, скрипках, гитарах, производя большею частью самые нестройные звуки. Настоящий карнавал!

6-409


24 сентября.' Мы жили таким образом пять дней в веселии и изобилии, как вдруг сегодня вечером получили приказ вернуться в Москву вместе с дивизией Пино и разместиться в ещё уцелевших домах предместья.

Сильный дождь, идущий несколько дней, ярость ветра и пожара.

За последние дни было только несколько отдельных и незначительных пожаров.

Москва, 25 сентября. Москва, действительно, вся сожжена. Девяти десятых огромной столицы не существует. Говорят, что дворец Растопчина охраняется, по что теперь император отдал приказ разрушить его (14). Защищенный стенами Кремль остался невредим также благодаря особой предосторожности; туда впускались только вое* шые. Что касается складов всякого родя, наполненных с таким трудом приношениями горожан, то они все уничтожены. Уничтожены и только что возникшие мануфактуры, например, суконная, основанная в 1809 году знаменитым механиком Кестером.

Итак, мы среди дымящихся обломков, грозящих падением стен и наполовину уничтоженных деревьев. Многочисленные столбы с надписями издали кажутся одинокими колоннами или памятниками на обширном кладбище. Смрад подымается от этой груды пепла и пропитывает нашу одежду.

Москва 26 — 29 сентября. Император возвратился в кремль, как только затих пожар, и теперь занимается главным образом больницами; он отдал приказы, чтобы всем несчастным предоставлены были жилища и пропитание. Он отправился затем в Воспитательный дом, уцелевший от пожара. Там он был принят генералом Тутолминым, директором этого благотворительного учреждения и, может быть, единственным русским чиновником, оставшимся в Москве. Император дал здесь доказательства своего человеколюбия и благородства чувств.

Мы располагаем несколькими помещениями для раненых и больных, которые тащились за армией. Маршал Мортье, назначенный генералгубернатором, и генерал Мило, комендант, стараются устроить муниципалитет и полицию, чтобы восстановить порядок и получить возможность добывать продовольствие. Город разделён на 20 кварталов; для каждого назначен особый начальник.

Но как сделать все это быстро среди такого хаоса? Пятьдесят тысяч рублей медной монетой переданы в распоряжение муниципальных старшин, чтобы ускорить выдачу пособий бедным. Однако, переноска

(14) Это не было исполнено, во-пцрвых, потому что один генерал гвардии, остановившийся там, не мог себе найти другого жилища, а главным образом вследствие просьб аббата Сюрюжа, казначея французской колонии, деревянная церковь которого прилегала к этому дворцу.


такой тяжести оказывается очень затруднительной, и это лишает возможности осуществить на деле благородный приказ императора.

Что же происходит за это время в русской армии? Ходят самые разнообразные слухи. Мюрат и Бессьер отправлены на её розыски.

Приказ быть готовыми к выступлению 28-го вызвал всеобщую радость. Но непрерывный ряд получаемых инструкций, по-видимому, указывает на намерение императора провести зиму здесь или в окрестностях. Недолог был восторг, вызванный мыслью об отбытии; но удивительна стойкость солдат; она помогает им перенести все затруднения. Корпусные командиры получили приказ позаботиться о Способах запастись провиантом на шесть месяцев. Интендантская часть армии передана в ведение графа Дюма. Он очень способный офицер, но, к сожалению, окружен помощниками, которые получили места по протекции, и в государственной службе видят только удобный случай маскировать свою праздность.

Вот результаты наших первых справок: вино, ликёры, сахар, кофе, сухари и т.п. в изобилии. Большие сады, огороды в состоянии доставлять зелень нам и траву для скота. Имеется и кожа, чтобы сшить новую обувь, и сукно, чтобы дать людям новую одежду.

Можно также пользоваться овчинами, которые здесь в большом ходу; они довольно хорошего качества, и русские одеваются в них в течение зимы. Таким образом, мы не умрём от голода, как можно было одно время этого бояться; мы, можно сказать, плаваем в изобилии, и обязаны этим не администрации, а случайным результатам наших открытий. Приказы о выходе из Москвы были даны сначала на 22, потом на 28 сентября, но затем отменялись. А пока мы каждый день отходим на расстояние приблизительно от 10 — 12 миль от города, отрядами, составленными из разных частей армии, чтобы раздобыть съестных припасов и фуража.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Первый снег.

Москва, 30сентября. Было бы слишком скучно подробно говорить об этих наших экскурсиях. Но надо сказать, что они всё таки поднимают бодрость наших солдат и почти всегда, за редким исключением, сопровождаются стычками с казаками и партизанскими отрядами. Иной раз, впрочем, нам приходится оплачивать добытые нами припасы гибелью кого-нибудь из товарищей; иные возвращаются ранеными. Эти потери, эти несчастные случаи очень чувствительно действуют на нас.


Полковники королевской гвардии чередуются с бригадными генералами войск итальянской армии в начальстве и командовании колоннами.

Добрый и неустрашимый Морони, полковник велитов, несколько раз принимал на себя командование, и я, по своему положению, должен был сопровождать его при каждом выступлении. Но я буду говорить только об одном случае, вчерашнем, как представляющем особенный интерес. Вчера, 29 сентября, около 1 000 человек пехоты, 200 кавалеристов и два орудия были переданы в распоряжение Морони для разведки вдоль тверской дороги, а также для защиты многочисленных маркитантов, выступивших с телегами и ломовыми лошадями.

Большая часть деревень, через которые мы проходим, были совершенно покинуты и уже сверху донизу обысканы при предыдущих рекогносцировках. Между Черной грязью и Воскресенском, в расстоянии около 28 вёрст от Москвы, мы подошли к крайнему пределу, до какого доходили раньше. Мы нашли здесь на равнине несколько разбросанных селений, нашли деревенские хижины, хотя и покинутые, но оставшиеся совершенно целыми и нетронутыми; так что можно было судить о внезапном бегстве оттуда жителей. Ночью мы расположились лагерем в этой местности. На рассвете обнаружено было присутствие неприятеля; пехота, разбитая на две колонны, продолжала, однако, свой путь без принятия каких-либо предосторожностей. И в самом деле, неприятель отступал, по мере того, как мы поднимались вперёд.

Мы обошли ещё несколько деревень и без затруднения забирали себе провизию, охраняемые цепью пехотных и кавалерийских постов. Жара стояла сильная, великолепный лес вырисовывался впереди наших передовых постов —вправо от меня, я ехал в сопровождении нескольких унтер-офицеров. Мне очень захотелось туда съездить.

Я сделал всего несколько шагов, как вдруг услышал шум голосов. Я, один, спокойно двинулся туда, откуда несся этот шум и через ветви деревьев заметил среди леса лужайку, где находилась толпа мужчин и женшин всякого возраста и всякого положения. Они внимательно смотрели на меня, не выказывая при этом ни страха, ни изумления. Несколько человек, манеры и внешность которых не предвещали ничего доброго, подвинулись мне навстречу.

Сделав им знак, чтобы они близко не подходили, я позвал к себе одного из них, в котором узнал русского священника. При помощи латинского языка я учтиво попросил его объяснить мне, не принадлежат ли эти люди к числу жителей деревень, занятых в настоящий момент нашими войсками.

  • ЧЕЛОВЕК И ЕГО ПОТРЕБНОСТИ 1 страница
  • Характеристика и области применения синтетических материалов
  • Цели и задачи деятельности Отряда
  • От переводчика 4 страница
  • Невидимые сети
  • В чем состоит специфика управления затратами
  • Виды снятия информации
  • Глава XIII Под дождем
  • Поняття і значення розмежування складів злочинів.
  • Сэр Тоби. Бесстыжий, дрянной мальчишка, и к тому же труслив как заяц.
  • VI Состав ЦК XVII съезда. Новые выдвиженцы Сталина
  • Глава одиннадцатая. Несколько секунд Эдрик разглядывал своего назойливого благодетеля.
  • Групповые отличия по IQ и умственным способностям
  • Нитротолуолы (смесь изомеров)
  • Организация и расположение системы органов дыхания
  • Атеизм и научная картина мира 6 страница
  • Нарушение обмена веществ
  • Занятие 12
  • Что понимать под местом нахождения юридического лица при определении территориальной подсудности?
  • Назовите основные свойства, виды восприятия. Охарактеризуйте индивидуальные различия в восприятии.